Мы посылали за этим блюдом через улицу, в «Ковбоя Тедди», и через какой-нибудь час его приносили. Обычно полусырым. Элк помотал головой. Он ласкал Джозанну, засунув руку ей под мокрую рубашку, и при этом поглядывал в зеркало напротив, следил за людьми у себя за спиной. Палма была все еще у другого конца стойки и наблюдала за ним. Подошла Рут, шлепнула Джозанну по заду, сказала, что слыхала, что вытворил Шимазо, этот педик поганый. Джозанна обняла Рут за талию. Элк отодвинулся, посмотрел на Палму в зеркало и выдал свою широкую желтозубую улыбку. Тут, видимо, шла игра по-крупному.

— Рут, детка, меня тошнит от этой дыры. Как насчет прогуляться в Каспер и оттянуться? Я собираюсь все послать в жопу, в жопу Джимми Шимазо. Нет, серьезно, слушай, я ему говорю: скажи мне, почему! Что, я положила слишком много васаби в эти долбаные рыбные шарики? Дерьмо! Он просто выгнал меня и даже не объяснил, за что.

Элк обронил наконец свое золотое слово:

— Черт, это всего лишь говенная работа. Найди другую.

«Как будто так легко найти работу. Нет нигде работы!»

— У меня замок на машине сломан. Если мы намыливаемся в Каспер, надо починить.

У Джозанны был новый большой прицеп, места полно для всех. Они всегда ездили на ее машине, и за бензин тоже платила она.

— Замотай проволокой.

Джастин за кассой шепнул мне то, что успел узнать в баре: Джимми Шимазо выгнал Джозанну, потому что застукал ее среди холодильников для мяса, когда она готовилась нюхнуть «дорожку». А у него с этим строго, тут он кремень. Теперь Джимми сам готовит и поговаривает о том, чтобы нанять поваром настоящего япошку из Калифорнии.

— Только этого нам здесь и не хватало, — сказал Джастин. Говорят, япошки теперь прибрали к рукам весь юго-запад штата: все питейные заведения, и нефть, и газ.

В этот момент кое-что случилось, и в суматохе я не заметила, как они смылись: Джозанна, Элк, Палма, Рут и еще Барри — парень, которого Рут подцепила, пролив на него виски. А может, они свалили еще до шаровой молнии. В «Пряжке» есть такое большое окно, выходящее на улицу, а снаружи — деревянный выступ, достаточно широкий, чтобы поставить на него пивные бутылки. Мистер Томпсон, хозяин бара, держал там свою коллекцию шпор, мотков проволоки и старых башмаков, парочку седел, какие-то старые шерстяные штаны, в которых гнездилось столько моли, что по весне как будто снегопад начинался, — в общем, всякий хлам. Это окно было как сцена. И вот теперь на деревянном подоконнике расцвел, рассыпая искры на ветхое ковбойское снаряжение, жуткий, шипящий огненный шар. Все еще шел дождь. Слышно было, как шаровая молния ревет, и на стекле образовался налет сажи в форме конуса, в точках дождевых капель. Джастин и еще дюжина мужчин выбежали наружу посмотреть, что это такое. Он попытался сбросить молнию с подоконника, но шар словно прикипел к нему. Джастин прибежал обратно.

— Дайте мне кувшин воды!

Народ смеялся, кое-кто советовал: а ты пописай на него, Джастин. Он вылил на эту гадость три кувшина воды, пока она не отвалилась — почерневший сгусток неизвестно чего, зажженный неизвестно кем. Тут раздался звук, похожий на выстрел, и оконное стекло треснуло снизу доверху. Джастин позже говорил, что это был выстрел, а вовсе не от жара оно треснуло. Разумеется, от жара. Уж выстрел-то я ни с чем не перепутаю.

Когда едешь в Каспер ночью с севера, возникает особое чувство. Хотя это бывает не только там, а и в других местах, куда добираешься часами в темноте, разрываемой иногда лишь вспышкой — беглым подмигиванием фар какого-нибудь грузовика. Начинаешь спускаться под гору, и вдруг перед тобой открывается сверкающий город, который будто выбросили сюда из пращи, как все западные города, с горбатой горой на заднем плане. Огни уплывают на восток короткими колючими желтыми точками, прожигающими темноту. А кто бывал когда-нибудь на одиноком берегу, тот видел, как скалы там обрываются в черную воду, как светит самый дальний огонек. Дальше — только древние валы, что катятся миллионы лет. Вот и у нас ночью бывает так же, только вместо волн — ветер. Но когда-то здесь была вода. Подумать только: море, которое покрывало эту землю сотни миллионов лет тому назад, вдруг потом испарилось, грязь превратилась в камень. Мысли, прямо скажем, невеселые. Ничего еще не окончено, все может расколоться на части. Ничего не окончено. Ловите свой шанс.

Может, именно так они и рассуждали, скользя вниз навстречу огням, попивая пиво и передавая друг другу косячок. Элк рыгал и рулил, и они почти не разговаривали, просто ехали в Каспер. Это Палма потом так рассказывала. А Рут говорит другое. Рут утверждает, что Джозанна с Элком всю дорогу грызлись из-за Палмы. Ну а Барри говорит, что они все были вдрабадан, а сам он — просто пьяный.

Мы с Райли намучились с отелом той весной. Огромные салерские быки нашего соседа по ранчо забрели к нам на пастбища и огуляли нескольких наших телок. Мы и знать об этом не знали, пока те не начали телиться, хотя Райли замечал, что некоторые коровы надувались как шары, и мы ожидали, что будут двойни. Мы все поняли, когда появился первый теленок. Корова была хорошая — мясная, с достаточной мышечной массой, но не чересчур мускулистая, лоснящаяся, женственная — то, что и требуется от племенной коровы, — так ее чуть ли не пополам разорвал самый крупный теленок, какого мы только видели в своей жизни. Это был просто монстр какой-то, всего лишь раза в три меньше матери.

— Подлец Коулдпеппер! Только посмотри на этого теленка. Такие бывают только от его долбаных гигантских быков, они же у него величиной с танк. Они, должно быть, забрели к нам в апреле, и, зуб даю, соседушка об этом знал, но ни слова не сказал. Скоро поймем, сколько же их тогда забрело.

Погода тоже стояла мерзкая: весенние ветры и сплошные осадки — то такие, то сякие. Первые десять дней мы вообще не спали, промокли, замерзли, особенно Пити Фларри, который работал у нас уже девять лет; бедняга верхом под моросящим ледяным дождем загонял коров в хлев. Чтоб вы знали, Пити схватил воспаление легких, когда мы больше всего нуждались в нем, и его отвезли в больницу. Его жена послала нам в помощь их пятнадцатилетнюю дочку, и, надо сказать, от нее был толк: девчонка выросла на ранчо, среди скотины, у нее были крепкие, узкие и маленькие руки, которые легко пробирались в содрогавшуюся коровью утробу и ловко захватывали уже появившиеся копытца. Мы все смертельно устали.

Около полудня я оставила их в хлеву с коровой, которая была совсем плоха, и пошла в дом — урвать хотя бы часок сна, но я была слишком утомлена, чтобы заснуть, никак не могла расслабиться и через десять минут встала, поставила кофе, достала из холодильника замороженное тесто для печенья, и скоро были готовы дымящийся кофе и миндальное песочное печенье. Я поставила три чашки на картонку, рядом положила печенье в полиэтиленовом пакетике и пошла в хлев.

Тихонько толкнула дверь и вошла. Он только что кончил, только что слез с нее и поднялся на ноги. Она лежала на мешке с сеном, раскинув тощие ноги. Я посмотрела на мужа. Девушка села. Свет был тусклый, и Райли очень торопился засунуть свое хозяйство в штаны, но я успела заметить кровь. Кофе жег мне руки сквозь дно картонки, и я поставила его на старую конторку, где лежали инструменты для родовспоможения: веревка, целебная мазь и бинты. Я стояла и смотрела, как они торопливо натягивают одежду. Девчонка хлюпала носом. Еще бы, она, конечно, обещала сделаться похотливой сучкой, но ей ведь было всего пятнадцать, и, к тому же, ее папаша работал на мужчину, который только что с ней сделал это.