Шрифт:
– Хамство национальности не имеет, – вдруг запальчиво сказал Наводничий. – И, между прочим, я сам украинец. Поэтому предупреждаю: насчет хохлов не очень-то. Я сам могу до утра рассказывать анекдоты про украинцев. Но меня просто бесит, когда кто-то на полном серьезе начинает говорить про недостатки моей нации целиком.
– Да хва тебе, развыступался! Чего я такого сказал-то? Я же про кента своего рассказывал.
– Ладно, все, – сказал Василий. – Ну и чего дальше было? Или уже вся история?
– Бубенть! – сказал Григорий. – Я-то сначала и не понял ничего, ну, когда все обосрались и попрыгали в воду. Думал, может, закусили чем-то несвежим. А потом мы плывем к берегу, за лодку держимся, все грустные такие, а этот пьяный дятел вдруг как начнет ржать. «Ну, что, – говорит, – дуры, как пургенчик? Здорово я вам дал продристаться?» Я хотел ему в табло заехать. Но промахнулся, только немного по скуле задел. Несподручно драться, когда ты в воде и в сисю пьяный, да еще когда у тебя полные штаны. А потом уже не стал его бить: после Пасхи яйцами не машут.
– А потом чего? Так и пошли по городу домой, с полными штанами? – спросил Василий, которого, как всегда, интересовали технические детали.
– Да на кой? – ответил Хлобыстин. – Когда до берега уже мало оставалось, девки поплыли налево от пляжа, за кусты, а мы дотолкали лодку до станции, а сами – в другую сторону, тоже за кусты. Там и постирали штанцы. А потом обсушились. И телки, наверно, так же сделали. Мы их больше никогда не видели. А жалко. Одна вправду мне понравилась. Главное дело, когда рядом с лодкой плыли, она как раз ко мне ближе всех была, и посмотрела так на меня… До сих пор этот взгляд помню.
– Влюбилась, наверно, – хохотнув, сказал Осташов.
– Да уж конечно! Она подумала, что я был в курсе, ну, что это была наша совместная с этим дуриком шутка. Ничего не сказала, только посмотрела на меня, как на… Как не знаю на кого. Я со стыда так под воду и ушел с головой. И так и плыл под водой, пока воздуху хватило.
Григорий немного помолчал и деловито, словно на производственном совещании, подвел итог:
– Вот такой дружбан был у меня в Киеве – полный привет.
Глава 11. Все хорошо
Водная гладь с плеском раздалась в стороны, и из нее выросла блондинистая голова. Вынырнувший прикрывал лицо крепкими ладонями, по которым с волос стекали струйки воды. Через несколько секунд струйки иссякли и превратились в ленивые капли. Руки скользнули вниз, и только теперь в блондине можно было узнать Осташова.
– Полный привет, – сказал сам себе Владимир, и затем, шумно выдохнув, открыл глаза.
Он увидел, что и должен был увидеть человек, принимающий ванну: свои торчащие из воды колени, собственно ванну и смеситель с кранами, от которого наверх, вдоль белого кафеля стены тянулась металлическая лоза душевого шланга.
– Надо ж было так напиться, – снова вслух сказал Осташов.
– Ты звал меня, Володя? – послышался из-за двери голос матери.
– Нет.
– У тебя там все в порядке?
– Да.
– Если будешь продолжать в том же духе, кончишь, как твой отец недоделанный.
– Ну все, – тихо сказал Осташов, – завелась.
– Все свои худшие гены сыну передал, паразит. Алкоголик проклятый.
– Мама, – устало сказал Владимир. – Я видел папу несколько дней назад. Он давно уже не пьет.
– Так я и поверила. Горбатого могила исправит. Каким всегда был придурком, таким и…
Осташов не услышал продолжения ворчания, он снова с головой ушел под воду.
В его памяти вдруг вспыхнула картинка вчерашнего вечера. Словно наяву он увидел Григория и Василия, сидящих на лавочке под яблоней перед памятником Ломоносову, безудержно хохочущих.
– Ладно, мужики, я пошел, – сказал, отсмеявшись, Наводничий. – Завтра работы – до черта и больше.
На этом воспоминание прерывалось.
Владимир вынырнул из воды.
– Володя, я на работу ухожу, – услышал он голос матери. – Долго в ванне не лежи. Тебя же, наверно, в агентстве ждут. Только нашел приличную работу, и сразу прогуливать начал.
– Да выхожу я уже.
– Завтрак на столе. Я пошла.
Осташов опять закрыл глаза. И опять – проблеск в памяти. Вот он стоит около какой-то большой березы, справляет малую нужду и, задрав голову, смотрит сквозь развесистые ветви на звезды, которые волшебно сияют в глубоком иссиня-черном небе; а в голове только одна мысль: «Хорошо!»