— Интересный подход… Еще там в Гарварде Боря выступал, Немцов.

— Как всегда.

— Вел какие-то заседания, обеды, банкеты. Ну что, один раз это интересно посмотреть было. А там решается что-то реально? Когда я вот был, там ни хера не решилось.

— Ничего там не решается.

— Западники тогда сказали, что в принципе могли бы дать до хера денег, но потом, да так и не дали. Просто поговорили, посмотрели друг на друга…

— Там ничего не решается, ездить туда абсолютно бессмысленно — как, впрочем, и в Давос.

— И я помню, как меня таксист там вез, и он оказался русский. Он говорит: я ни хера бы не дал русским, никаких инвестиций. Там у вас так устроено, что работать невозможно. И заработать не дадут, и украдут еще. А вот у него, этого русского, там типа свой таксопарк, сколько-то машин он уже купил своих и бабки какие-то зарабатывает, а при этом сам же и за рулем ездит! А там…

— Пи…деж, нет у него никакого таксопарка. Это чисто брайтонский базар такой. «Я типа вообще-то брокер на бирже, денег лом, а такси вожу просто так, для фана, просто мне нравится ездить». Это их любимое занятие — врать, что они жутко богатые.

— Почему? Это был не Брайтон, а Бостон уже. Я думал, там другая схема…

— Та же. Они и в Германии такие же — русские эмигранты.

— Ну, хер с ними. Что меня там удивило, так это встреча с нашими братками — в Чайна-тауне Бостона, в японском кабаке. А? На обочине всего — и вдруг они. Понимаешь, да?

— А Брайтон — это не обочина?

— Ну, на Брайтоне я бы такому не удивился… И еще с Березовским я тогда провел беседу в Гарварде. Ну, собственно, что тут о нем сказать? Он мне изложил свое видение смысла жизни — что он якобы в экспансии.

— Ну, это не его тема. Это тема Сахарова. Он его все время цитирует.

— Сахаров… А он ее подавал как свою. В чем тут смысл? Что биомасса пытается расшириться, съесть конкурентов — и все?

— Да. Я-то не согласен с этим.

— Я сам не согласен. Но я пытаюсь понять — вроде ж он человек результативный, энергичный. Интересно, что у него такая именно концепция…

— У Льва Толстого есть рассказ «Кавказский пленник», помнишь? Про Жилина и Костылина. Одного убили, а другой терпел, терпел, терпел, терпел — и его освободили в конечном итоге. Когда штурмовали аул потом русские войска, помнишь?

— Один слил, а другой начал сражаться — так и что?

— А то, что смирение важнее гордости.

— Это кто тебе сказал?

— Христос.

— Тебе?

— И тебе.

— Ну ты же все равно никого не слушаешь.

— Ну почему? Я стараюсь не выё…ываться особенно сильно. Может, у меня не очень хорошо получается, но я стараюсь.

— Ну, Алик, здесь все свои, мог бы тут не пи…деть.

— А чего — я вые…ываюсь?

— Да выё…ываешься, конечно.

— Да ладно! Вот по сравнению с тем же самым Вовой Жечковым, что — я сильно выё…ываюсь?

— Ну, он так выё…ывается — чисто дурака валяет, для развлечения и веселья, как мне кажется. А ты выё…ываешься — всерьез.

— Как ты говоришь, как я выё…ываюсь?

— Я тебе потом расскажу, это не для печати. Давай мы ближе к телу, к нашей теме — 99-й год. Не забывай, был как раз еще юбилей Пушкина. Среди прочего я написал смешную заметку про выставку Юрия Аввакучова. архитектора. Тема была «Пушкин и деньги». Я, соответственно, написал об этом заметку в журнал «Деньги» же. Логично, да? Суть была в том, что он из всех писем Пушкина выписал куски про деньги. И написал их на вырванных тетрадных листках, корявым почерком, — в той стилистике, в какой нищие себе заготавливают картонки с мотивацией. И он всю выставку — это в галерее XXL — увешал вот этими выписками, типа: «Что вы все спрашиваете, как Онегина править и сокращать, — да правьте, режьте, как хотите, лишь бы быстрей бабок прислали». И так, когда надергано отовсюду и свалено в кучу, получается очень выразительная картина. Пушкин и деньги. Почитав эти отрывки, начинаешь думать, что Александр Сергеич волновался главным образом о бабках, то есть был нормальным живым человеком. А все прочее у него было в свободное от денег время. Да… Так вот. Съездил я, значит, в начале января в Гарвард, а оттуда с кратковременным заездом в Москву полетел в Давос. Ты же и там тоже был?

— Да был как-то.

— И это там называется, как ты верно заметил…

— …Всемирный экономический форум.

— Там народ большей частью катался на лыжах, при том что кто-то временами где-то заседал, какие-то обеды давались, как обычно… Давос — городок такой маленький, симпатичный, даже красивый.

— Да. Но каталка там говно. По сравнению с Куршевелем.

— Не знаю. Я не лыжник. Демонстрации там были этих… как их назвать-то… они еще не назывались тогда антиглобалистами, но протестовали уже. Видимо, они были в зародыше. Швейцария, Давос. Там как раз в тот заезд Россия ушла с первых модных мест на предпоследние, на сороковые, что ли, места. То есть уже они встали на позицию: ну Россия, ну все понятно с ней, — ничего особенного. Вот этот пафос, эксклюзив, что мы не такие как все, что у нас какие-то уникальные процессы идут, за которыми весь мир должен следить открыв рот, — этот пафос…

— …уже ушел. И слава богу.

— Вот там это было очень заметно… Еще там смешной случай был, — знаешь, бывает, начинаешь чего-то говорить, а потом понимаешь, что —ты чего-то не то несешь. Бывает с тобой такое?

— Да.

— Ну так вот, я там как-то с Квасьневскнм разговаривал. С президентом польским. И я ему начал чего-то гнать — сначала про то, что Польша такая страна симпатичная… А потом смотрю, у него физия кислая делается. С чего бы, думаю? Я ж вроде с комплиментами? И вдруг соображаю, что я хвалю «Солидарность», восхищаюсь, как они тогда коммунистов придавили, — а Квасьневский-то как раз из этих коммунистов… Попал!