– Элена Рубинштейн, – сказала она вслух и помимо воли усмехнулась.

«Так, стоп! – сказала она себе. – Еще минута, и со мной будет истерика». Схватила Порта за руку (боже, совсем вялая, холодная!) и стиснула его ладонь что было сил. Потом села прямо и все свое внимание посвятила руке: стала гладить ее, растирать и массировать, надеясь, что эти действия дадут ей возможность почувствовать, как эта рука оживает, делается теплее. Внезапно нахлынул ужас. Уже свою руку она приложила к его груди. Да, бьется, ну конечно же, сердце бьется! Но ему, наверное, холодно. Собрав все силы, она повернула его на бок и вытянулась у него за спиной, прижавшись как можно плотнее и тесней и надеясь таким образом не дать ему простыть. Расслабилась и тут сообразила, что и самой ей тоже ведь было холодновато, зато теперь стало комфортнее. И сразу мысль: а вдруг ее порыв лечь рядом с Портом был вызван подсознательным желанием согреться самой? «А ведь и впрямь, иначе бы мне это и в голову не пришло!» Потом она немного поспала.

Проснулась от испуга. Естественно: теперь, когда голова у нее прояснилась, ее и должен был обуять ужас. Какое-то время она пыталась не думать о его причине. Нет, Порт тут ни при чем. Порт – уже нечто давнее, а это новый ужас, совсем свеженький, связанный с солнцем, пылью… Противясь тому, чтобы новая мысль во всей красе разворачивалась в сознании, она изо всех сил старалась к ней не приглядываться, смотреть мимо. Но не потребовалось и доли секунды, чтобы уже нельзя было не понять… Надо же! Менингит!

Эль-Гаа охвачен эпидемией, а она целый день там ходила туда-сюда. В жарких тоннелях улиц вдыхала отравленный воздух, сидела на зараженной соломе в фондуке. Зараза наверняка в нее уже проникла, укоренилась и размножается. При мысли об этом она ощутила, как у нее цепенеет спина. Но у Порта не может быть менингита: он мерзнет еще с Айн-Крорфы, а первые признаки жара и лихорадки можно было заметить, когда только приехали в Бунуру, если бы хватило соображения присмотреться. Она попыталась вспомнить все, что знает о симптомах – и не только менингита, но и других заразных болезней. Дифтерия начинается с боли в горле, холера с поноса, а вот тиф, как сыпной, так и брюшной, а также чума, малярия, желтая лихорадка и лихорадка дум-дум – все эти болезни, насколько она помнила, проявляются первым делом в виде озноба и разного рода недомогания. Вот и гадай тут. «Возможно, это амебная дизентерия в сочетании с рецидивом малярии, – рассуждала она. – Но что бы это ни было, он уже болен и ничто из того, что я сделаю или не сделаю, не сможет повлиять на исход болезни». Ей не хотелось принимать на себя какую-либо ответственность: на данный момент такая ноша казалась ей неподъемной. Но в принципе она, как это ей представлялось, держится пока вполне на уровне. Вспоминались истории о всяких ужасах, происходивших на войне, и каждый раз мораль этих историй состояла в том, что никогда не знаешь, каков человек на самом деле, пока не увидишь его в критической ситуации; при этом бывает, что самые робкие оказываются наипервейшими храбрецами. Вот интересно, думала она, со мной-то как, это у меня храбрость или покорность судьбе? А может, и вовсе трусость? Такое тоже возможно, и ведь не поймешь! Порт тоже этого не скажет: он и сам понимает в этом еще меньше ее. Конечно, если она будет с ним нянчиться и проведет его через все, что ему уготовано, он несомненно скажет ей, что она была храброй, что она страдалица, и много еще всякого наговорит, но все это будет из одной только благодарности. Тут она вдруг подумала: а зачем? Зачем ей знать эти вещи – ведь это все чушь несусветная, да еще и в такой момент!

Грузовик, громыхая, катил все дальше. Слава богу, сзади кузов был полностью открыт, иначе было бы не продохнуть от выхлопных газов. Время от времени их острый запашок все же чувствовался, но в следующий миг исчезал, растворившись в холодном ночном воздухе. Месяц исчез, с пустого неба светили звезды, но поздно ли сейчас или рано, Кит не имела понятия. Если водитель с механиком и вели между собой какие-либо разговоры, то их заглушал рев мотора, из-за которого и она тоже совершенно не могла с ними общаться. Она обхватила руками талию Порта и потесней прижала его к себе для тепла. «Что бы у него там ни было, дышит он сейчас в другую сторону, не на меня», – подумала она. Проваливаясь в сон, в поисках тепла она зарывалась ногами под узлы и свертки; подчас их вес заставлял ее просыпаться, но тяжесть была предпочтительнее холода. Порту она тоже накрыла ноги какими-то пустыми мешками. Ночь была долгой-долгой.

От холода в какой-то мере защищенный благодаря усилиям Кит, он лежал в кузове грузовика и, время от времени приходя в чувство, снова и снова удивлялся тому, насколько путь прям. Извилистые дороги, по которым их носило последние недели, исчезли напрочь, стерлись даже из памяти; эта же вела прямым и неуклонным курсом вглубь пустыни, куда он проник уже чуть не до самого центра.

Друзья, завидуя его жизни, бывало, пожимали плечами: «Твоя жизнь так проста! А путь по ней всегда будто вычерчен по линейке». Каждый раз, слыша подобные слова, он в них улавливал скрытый упрек: дескать, конечно, тебе легко прокладывать прямую дорогу по голой равнине, где нет ни деревца. При этом чувствовалось, что в действительности они имеют в виду другое: «Тоже мне, дело себе нашел! Легчайшее из легких». Но если им так хочется собственноручно усеивать свой путь препятствиями (что они все время и делают, обременяя себя разного рода ненужными обязательствами и узами), это не значит, что они имеют право морщить нос, когда он свою жизнь упрощает. Так что отвечал он на это не без раздражения: «Каждый живет как хочет, правильно?» – тем самым давая понять, что развивать эту тему бессмысленно.

Когда они сошли с парохода, иммиграционным властям не понравилось, что в его документах после слова «профессия» было пустое место. (Надо же, этот паспорт, официальное свидетельство его существования, теперь и вовсе неизвестно где, отстал и гонится за ними по пустыне!) Ему сказали: «Мсье! Ну должен же у вас быть какой-то род занятий!» В ту же секунду Кит, опасаясь, что он, пожалуй, еще и спорить начнет, торопливо вставила: «А, ну конечно! Да, мсье писатель, просто он скромничает!» Все посмеялись, в пустую графу вставили слово «экриван» [94] и пожелали ему в Сахаре обрести вдохновение. Какое-то время он кипел, его возмутило это их тупое упрямство, стремление непременно снабдить его ярлыком, приписать к какой-нибудь 'etat-civil. [95] Потом, через пару часов, идея и впрямь написать книгу стала казаться ему занятной. А что, можно вести дневник, каждый вечер записывать туда мысли и впечатления, накопившиеся за день, для достоверности приправляя их местным колоритом, и как-нибудь этак спокойно и недвусмысленно доказать по ходу дела абсолютную справедливость теоремы, которая будет там заявлена в начале, – а именно, что разность между нечто и ничто есть ничто. Об этой своей идее он не обмолвился даже Кит: своим энтузиазмом она бы ее обязательно убила. С тех пор как умер его отец, он не работал больше нигде и ни над чем, поскольку в этом не было необходимости, но Кит не расставалась с надеждой, что он снова начнет писать – не важно что, лишь бы писал, работал. «Когда он работает, он все-таки не так невыносим», – объясняла она знакомым, и это ни в коей мере не было просто шуткой. Когда он виделся с матерью, что бывало редко, та тоже допытывалась: «Ну, ты, вообще-то, как? Работаешь?» – и при этом смотрела на него огромными грустными глазами. «Еще не хватало», – отвечал он, сопровождая слова надменным взглядом. Даже когда уже ехали в отель по нищим улицам на такси (Таннер по дороге все повторял: «Ну и дыра! Вот ведь чертова дыра-то!»), Порт думал о том, что Кит, узнай она о возникшей у него идее, слишком обрадуется; все надо будет держать в тайне, иначе просто ничего не выйдет. Однако потом, когда обустроились в отеле и потекла своим чередом их жизнь (по большей части в «Кафе д’Экмюль-Нуазу»), писать оказалось не о чем: он никак не мог установить в сознании связь между наполняющей их дни пустой тривиальностью и серьезным делом, каким представлялось ему выкладывание слов на бумагу. Все думал, уж не Таннер ли его так напрягает, не дает ему почувствовать себя в достаточной мере раскованно? Присутствие Таннера создавало ситуацию, которая при всей своей неуловимости все же мешала ему войти в состояние вдумчивой рефлексии, каковое он полагал необходимым. И то сказать: пока ты свою жизнь проживаешь, описывать ее невозможно. Что-то одно отходит, другое начинается, а ведь даже самого малого твоего соучастия в каждодневных жизненных событиях уже довольно для того, чтобы вытеснить писательство за грань возможного. Да и пускай. Все равно хорошо писать у него не выходило бы, и удовольствия он бы от этого не получал. А даже если бы в результате вышло что-то приличное, много ли народу об этом узнает? Так что все правильно: вперед, скорей в пустыню, не оставляя за собой следа.

Внезапно ему вспомнилось, что они вроде бы едут в Эль-Гаа, чтобы там поселиться в отеле. Едут уже вторую ночь, а все еще никуда не приехали; где-то тут есть противоречие, это он понимал, но энергии на то, чтобы доискиваться истины, не было совершенно. Временами он чувствовал, как ярится в нем болезнь, будто отдельная живая сущность; она представала ему в виде игрока в бейсбол, который взмахивает битой, вот-вот произведет удар по мячу. Который одновременно он сам. Сперва его крутят и так и сяк, а потом он взвивается в небо и несется, в полете исчезая.

Над ним кто-то стоит. А перед тем шла долгая борьба, и он очень устал. Кто стоит? Кит – это раз, а два – какой-то солдат, военный. Разговаривают, но говорят что-то непонятное, не имеющее смысла. И он вновь, оставив их над собой стоять, ныряет туда, откуда ненадолго появлялся.

– Здесь ему будет не хуже, чем где бы то ни было, раз уж вы все равно южнее Сиди-бель-Аббеса, – говорил военный. – При брюшном тифе все, что можно сделать, даже в больнице, это по возможности сбивать температуру и ждать. По части медицины у нас тут в Сба возможности не ахти какие, но есть лекарство, – тут он указал на узкий стеклянный цилиндрик с таблетками, лежащий на перевернутом ящике у кровати, – которое поможет сдерживать жар, а это уже немало.