Шрифт:
"По местам стоять к погружению!"
Сейчас же все пропали. Еще секунду назад они спали мертвецким сном, а с этой командой, как чумные, сорвались с коек и ломанули в дверь.
Последним выполз Тихон.
Он спросонья все твердил про их общую маму и грозил ей разнообразными извращеньями.
Морис Бланшо, с произведениями которого так легко отдыхается из-за теплоты коленкора, по поводу мамы Тихона высказался вполне определенно: "Жизненных сил хватает лишь до определенного предела".
Вы спросите:
– И где же здесь мама?
А мы ответим: мама вспоминается на пороге предела.
– И что же потом?
– спросите вы.
Потом устанавливаются другие пределы.
Какое-то время они еще сохраняют память о предыдущих пределах, но потом жизнь совершенно ее истирает.
"Осмотреться в отсеках!"
Ага! Значит, мы уже погрузились.
Кстати, ничего, кроме какого-то невообразимого шума ворвавшейся куда-то воды, ничего не было слышно.
И вот теперь наступила тишина, ровная, как стол, а ты на этом столе - шарик, потому что все так тревожно и ненадежно.
И тут в темном углу каюты, в этой самой абсолютной тишине, я увидел глаза.
Кроме глаз, там ничего не было.
Волосы мои ожили, зашевелились.
– Кто ты?
– я не узнал своего голоса.
– Я - дух этого корабля, а ты - кот Себастьян. Я о тебе знаю от крыс.
– Ты - дух корабля?
– А что в этом такого? У каждого корабля есть свой дух. Бывают духи гордые, смелые, чванливые, а бывают - робкие и болезненные. Те корабли, у которых болезненные духи, быстро погибают. Правда, гибнут и те корабли, у которых гордые и смелые духи, но скорее от самонадеянности, чем от болезни. Оглянись вокруг. Разве эти жилы с электричеством не нервные окончания живого животного тела? А трубопроводы - не кровеносные сосуды?
Подъемники - мышцы. Главный вал - становой хребет. Рули - ласты. Винты - хвост. У всего этого должна быть душа. Как ты полагаешь?
– Да, но… и как же тебя зовут?
– Меня зовут дух. Можно с большой буквы. У меня видимы только глаза, да и то тогда, когда я хочу их показать. Скажи, после погружения ты почувствовал тревогу?
– Да.
– Это я ее передал всем. Для усиления бдительности. А еще я могу вселять уверенность. Все зависит от моего настроения. Вообще-то я бодрый дух, но, если мне грустно, могу навевать грусть. Вы же все все-таки внутри меня, и если внутри меня грусть, то как же от нее защититься? Ты мне нравишься, Себастьян. Одному настоящему гению нравится другой настоящий гений.
– Так не всегда бывает.
– Так бывает всегда, если гении настоящие. Если захочешь узнать что-либо о корабле и его обитателях, вызови меня. Не спрашивай у крыс, они могут тебе солгать.
– Как тебя вызывать?
– Так же, как и Наполеона. Скажи только: "Дух". Я прощаюсь с тобой. Сюда идут. Это твой хозяин и Юрик. С людьми никогда не говорю. Суеверны. Еще в штаны ненароком наложат.
Глаза пропали, и я услышал шаги. Они приближались.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. Люди обо мне
– Бася?! Ты где?
Дверь поехала в сторону. За нею едкий людской запах, потом хозяин и Юрик.
– А-а-а… вот где наш Бася! Юрша! Смотри, какой у нас боевой кот!
– Он от страха еще не сдох?
– Сам ты сдох от страха! Бася - настоящий военно-морской бандит. Он нам в каюте будет создавать уют и психологический микроклимат.
– Микроклимакс он будет создавать. Пусть лучше с крысами разберется, а то они у старпома вчера весь китель съели.
– Это оттого, что старпом приказал усилить с ними борьбу. А любое усиление борьбы сопровождается потерями одежды.
В каюту входит Шурик.
– Как котяра перенес погружение? Не облысел?
– спрашивает Шурик.
– Пока не облысел.
– Ничего, еще облысеет.
Все военные мне кажутся на одно лицо. Во всяком случае, думают они одинаково. Вот Жан Боттеро в свое время…
– Хватит болтать! Еще целый час можно спать.
Сейчас же все падают в койки.
Мгновенно наступает тишина, если не считать шума вентилятора. Вот Жан Боттеро, смею заметить…
– Тащ ка… тащ ка…
– А?
Перед койкой Юрика возникает человек. Это вахтенный. Он теребит Юрика за плечо.
– Тащ ка…
– А?
– Вас в отсек к комдиву.
– О-о-е-е… блин… - шепчет Юрик, потом он сползает с койки, как Эдмон Дантес с соломы в замке Иф, и исчезает за дверью.
Не дали поспать, суки. Я думаю, именно так сказал бы Жан Боттеро…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, посвященная чувству защищенности