— По — моему, я веду себя прилично, и не надо меня оскорблять. Я держусь прилично, бываю в приличном обществе. Зачем же оскорблять человека?

С видом миротворца вмешался сеньорито Альберто:

— Ну что ты, Рамирин! К чему так кипятиться! Давайте-ка выпьем по рюмочке, а Родригито нам споет для начала фанданго.

Перилья стал подкручивать колки, а прихлебатель, выпив залпом мансанилыо, зло сетовал другу:

— Этот дурак все настроение мне испортил своими муками.

— Да брось ты, Рамиро! — успокаивал его сеньорито Альберто.

Повсюду пустые бутылки. Стоит глубокая ночь. Время от времени кто-нибудь выходит и возвращается бледный, вытирая платком губы. Жарко, накурено. ЗвУчат кадисские песни и танцы. Новые блюда с ветчиной, новые бутылки. Один из весельчаков философствует:

— Если б мы жили в древнем Риме, ребята, прямо здесь разместили бы вомитории! Жалко, что баб не позвали, была бы вакханалия первый сорт.

Потный Хуан Родриго, в расстегнутой на жирной безволосой груди рубахе, не переставая пел и пил. Но сеньорито Альберто мрачнел с каждым глотком.

— Спой аргентинское танго, Родригито, чтоб за душу взяло.

Свита изобразила ужас.

— Опомнись, Альберто! Если бы это сказал кто-нибудь другой, мы б его изгнали из храма.

Тореро то и дело скользил по замызганному полу, залитому мансанильей и покрытому окурками, но хмелю не поддавался и не падал.

— Смотрите, он сейчас свалится. Это не андалузец, а дерьмо.

Еще бутылки. Еще ломти окорока. Гитарист не пил.

— С меня хватит содовой.

— Так ты тоже дутый андалузец?!

Хуан Родриго тянул андалузскую песню, не находившую отклика у сеньорито. Наступал момент, когда пробуждаются животные инстинкты. Кто-то смел со стола на пол бутылки и рюмки. Прихлебатель Рамирин порезал себе палец.

Хуан Родриго пел тихо — слишком много выпил. У прихлебателя появилась блестящая мысль, и он позвал официанта.

— Эй, послушай, принеси-ка нам воронку.

Хуан Родриго все тянул андалузскую песню, а Рамирин объявил свой план:

— Не умеет пить — не надо. Мы ему вставим воронку, и он напьется так, как никогда в жизни не напивался. Вот посмотрите.

План был великолепный. Официант принес большую воронку, через которую разливают по бочкам и большим оплетенным бутылям вино.

— Другой нет.

— Годится и эта.

Официант исчез.

— Подержите-ка тореро, он хочет как следует выпить, — сказал прихлебатель. — Ты принеси бутылку. А ты усади его, и пусть откроет рот.

Пепе Трепу, друга Хуана Родриго, бывшего тореро, страдающего грудью, усадили на стул.

— Открой рот.

Ничего не соображая, он повиновался. Прихлебатель Рамирин вставил ему в рот воронку и начал лить вино.

— Еще бутылку! Еще! Он напьется так, как никогда в жизни не напивался.

Пепе Трепа, мужчина пятидесяти семи лет, без денег и без друзей, задыхался. Он стал брыкаться. Раздался смех. Оп продолжал брыкаться.

— Как лошадь пикадора. Кляча протягивает ноги! Хватайте его за ноги!

Всем было очень смешно.

Родриго запротестовал, когда уже было поздно. Глаза тореро остекленели, вылезли из орбит, он вдруг обмяк. Его отпустили, и он упал на пол. 3олотая мансанилья смешалась с кровью Пепе. Все замолчали в изумлении и страхе, послышался только вздох, будто из мехов вышел воздух.

— Какая чепуха! — сказал Перилья.

— Не может быть! — сказал Хуап Родриго. — Так не шутят.

— Я пошел, — сказал сеньорито Альберто.

Утренний свет проникал в комнату через щели в ставнях, прокладывая себе путь сквозь табачный дым.

— Его убили, — сказал Перилья.

Рот тореро был открыт, крупные желтые, как у лошадей пикадоров, зубы оскалены.

— Не может быть, не может.

Как у лошадей пикадоров.

Ему казалось, что он приклеился к гуттаперчевому сиденью своего кресла; и вода в стакане была теплая, и по кабинету летал с жужжанием слепень, и полуботинки страшно жали распухшие ноги. Он опустил мадридскую газету на стол, накрыв бумаги, ждавшие его подписи и те, которые он уже подписал. Повернул голову к балкону, выходящему в поле, и посмотрел на горизонт, утопавший в светло — красном вине сумерек. Пшеница желтела как одержимая, по дороге брело стадо овец, поднимая пурпурное облако.

— Сеньор алькальд велел тебе подождать.