— Да всяко бывало… — Андрюха протянул фигурку Юле, а благодарному Игнатьичу свою кружку. — Давай, Толян, еще по чуть-чуть. Снимем стресс.

Из палаток неслись храп, неразборчивая ругань пацанов и придушенный смех до отчаяния глупых девок.

Вскоре, по-щенячьи свернувшись на одеяле рядом с надежными дядьками, в надежном лесу, под надежным небом, у надежного огня, зажав в кулаке надежную мать-медведицу, уснула Юляша.

Скульптор Андрей Филин растянулся на просушенной и проветренной за лето, теплой, укрытой длинными иглами и мхом земле и глядел на звезды, среди которых различал только Полярную поблизости от двух популярных ковшей, неизвестно почему зовущихся «медведицами». Задумчиво спросил:

— Скажи-ка, дядя, а ты хорошо вообще знаешь своих этих… бойцов?

Анатолий Игнатьич прикрыл спящую Юльку телогрейкой. Пожал плечами:

— Ну дак… Всё ж на глазах. Знам, как не знать…

— А вот ты знаешь, что эта девочка, Юля эта вот — что она со зверьем общается… Ну как своя, будто сама зверек?

— В смысле? — не понял Игнатьич.

Андрюха, по-прежнему глядя в небо, рассказал мастеру, как чуть не рехнулся со страху сегодня утром на поляне у ручья.

Игнатьич реагировал неожиданно спокойно. Неторопливо прикурил от уголька, открыл ржавые под ржавыми усами зубы.

— А я ждал чо-то вроде. Прикинь. У ней бабка знахарка. Ну, по травам, понимашь, отвары всякие… Прадед, папаша энтой бабки, был хитник знаменитейший, корунды такие добывал — царскую корону украшали.

— Что за корунды?

— Рубины, твою мать! Вот же неучи городские… Куды алмазу против хорошего корунда! Да уж, поглавнее алмаза, это точно. Ну вот. Там и помер, в горах. Говорят, Змеёвка его погубила.

— Какая змеёвка? Змея?

— Не, не змея. Баба такая. Хозяйка руды.

— Это что у Бажова, что ли? Хозяйка это… медной горы? — улыбнулся городской неуч Андрюха.

— А ты не смейся. Дикие мы, думашь? Может, и дикие. А только странность такая в горах быват… Почище всякого тебе Бажова.

Игнатьич стянул сапог, размотал портянку и показал охотнику стопу без большого пальца.

— Во, видал? Считаца, гадюка меня укусила, палец пришлось рубить. А ведь то навряд гадюка простая была. Простая-тка гадюка навряд говорила бы со мной.

— В смысле как это говорила?

— Дак как. Сперва-то я спал, ну она ко мне подлезла, к самому уху, и говорит — непонятно, вроде и не голосом, но я слышу, внутри головы-тка, всё до слова: уходи отседа, не тронь мой камень, и я тебя не трону. Я, конешно, решил — сон. Выпил с вечера, вот всяка хрень и прет. И наутро пошел на залежь — такой, мать его, малахит открыли — уж до того узор чистый по всему камню, аж резать ничего не надо… Ну, только примерился, где получше-то снять: раз! Как станет из травы, во весь рост, глазами зумрудными — сверк! И — шасть в сапог! Я мигом сапог скинул, а палец уж раздуло, что буряк, и след от зуба, а змеюки-то самой нету ни хера.

— Ну а Юля, — перебил Андрей, — как это у нее выходит, вот хоть с медведицей той?

— Понимашь, мил человек. Вот ты, к примеру сказать, в городе живешь. В городе у вас от природы один хер с хвостом. Верно? Все повырубили, потравили как есть. Не возражай, — Игнатьич поднял твердую ладонь, хотя Андрюха возражать и не думал. — Я хоть и не в Москве, но кой-где бывал. В Челябе бывал, в Перми само собой, опять же в Тобольске. Наблюдал, как там чего растет и произрастат. И скажу тебе по совести: ничо, окромя помойки да говна, у вас не произрастат. Согласись?

Андрюха виновато развел руками. Анатолий Игнатьевич выпил еще маленько и продолжал:

— Городской человек — он забил на природу, если так грубо говорить. Ни хера никакого понятия и рассуждения — что он есть от природы часть. Как от мамки. Не скажу, что и здесь сильно много понимают. Вот, к примеру, — Игнатьич мотнул головой в сторону палаток, — из этих-тка моих козлов тоже мало кто соображат. Дак они порченые, уясни! Телевизор всякий, компьюнтер, прочая механика, танцы-манцы, девки голые, вся эта, извиняюсь, хуйня… Время такое надвигаца, Андрюха, что скоро в башке и тута вот, — мастер постучал себя кулаком под левой ключицей, — буквально с гулькин хер останется человеческого корня! А Юля… — Игнатьич вновь улыбнулся с доступной ему нежностью. — Род их такой, Карасевых, природные люди, понимашь? В крови у них от колена в колено — особое чутье… Вон, глянь-ка. Энто ж не то что коровы наши, бухнуть, да с парнями поелозить, да подергаться под гитару, мать их. Энто ж младенец, как есть. Птица буквально…

Мастер потянулся поправить на Юляше, раскинувшей во сне руки, телогрейку — и отпрянул. В шепоте, которым Игнатьич матюгнулся каким-то особым неповторимым образом, просвистел такой нечеловеческий ужас, что Андрюха содрогнулся.

Маслянистыми в отблесках костра кольцами на груди девочки свернулась большая черная с крапчатым зеленым узором змея и смотрела на мужиков ледяными глазами.

— Тихо, — одними губами сказал мастер. — Человек спит — змея не укусит. Главно, не шевелись. Умри нахер.

Андрюха чувствовал, как холодеют корни волос на голове и сами волосы шевелятся в бархатной безветренной ночи. «Вот так убивает Горгона, — подумал он. — Вот таким взглядом».

А змея лежала на груди природного человека Юлии, и мысли из ее маленькой и бесконечно старой головы вливались прямо в голову девочки, в спящий мозг и неспящее, ровными ударами сигналящее о существовании человека Юлии в природе, сердце. Оба эти жизненно важных непарных органа, наряду с прочими, бесперебойно омывались чистой, яркой, горячей кровью. Именно о ней шла сейчас речь между человеком и змеей, божьими тварями, они же великие и совершенные создания природы — равно как камень, дерево, лягушка, цветок, мох, лось, медведь, рыба голавль или птица сова.