— Моя книга!

В эту минуту он уже не испытывал радости завершенного труда. Внезапно его охватило тоскливое чувство душевной пустоты, — что-то большое ушло из жизни. Два года писал он книгу, голодая, недосыпая ночей. Он вложил в нее свои мечты, свою доверчивую любовь к людям, веру в справедливость, ненависть к угнетению, — весь горестный опыт своей недолгой невеселой жизни. Эти два года он жил книгой. И вот теперь все кончилось… Что может достойно вознаградить его труд? Слава? Богатство? Чепуха все это!.. Слава и деньги нужны лощеным придворным лизоблюдам. Ему нужно другое!

— Иди к людям, — прошептал он. — Стучись к ним, разбуди их, зови!.. И если ты воспламенишь, если заставишь сильнее биться хотя бы одно сердце, я скажу: Франсуа, ты — толковый парень, не напрасно исписал столько бумаги. Ты не напрасно жил.

Тибо накинул на плечи дырявый плащ, надел старую, с обвисшими полями шляпу, вполне пригодную, чтобы украсить огородное пугало, спрятал рукопись на груди и вышел. Дверь в свое убогое жилище он не запирал. Не только потому, что у него нечего было украсть, нет — он был убежденным противником собственности. И если он сказал о своей книге «моя книга», то потому только, что она была написана им. Принадлежала же она всему человечеству — в этом он был непоколебимо убежден.

Вскоре после его ухода в мансарду заглянула Иветта — миловидное существо с пышно взбитыми пепельно-белокурыми волосами, круглым розовым личиком, еще не утратившим свежих красок юности, несмотря на то что девушка от зари до зари прилежно трудилась за гроши в шляпной мастерской.

Иветта была не только и не просто соседкой Тибо: она первая знакомилась с его книгой по мере того, как появлялись страница за страницей, глава за главой, что было, конечно, для молоденькой шляпницы великой честью. Тибо читал отрывки из рукописи и своим друзьям, но первой[3] он читал Иветте. Она была отличной безропотной слушательницей. А ведь порою человеку даже с самой гордой, независимой и возвышенной душой необходимо как можно скорее хотя бы с кем-нибудь поделиться своими мыслями, услышать живой отклик на то, чем полно его сердце!

Иветта восхищалась Тибо: боже мой, исписать вороха бумаги, извести чуть не ведро чернил!.. Признаться, содержание книги не очень-то интересовало ее. В вопросах несовершенного устройства жизни на земле Иветта плохо разбиралась, хотя сама была его жертвой. Беспечная, легкомысленная, она жила сегодняшним днем, — жила весело, беззаботно, довольствуясь малым.

Не была ли она попросту дурочкой? Так, по крайней мере, думали некоторые из ее подружек. И тому были причины: они знали, что Иветта отвергла настойчивые ухаживания сына хозяйки мастерской, смазливого богатенького щеголя, а какому-то чердачному поэту, у которого не было за душой ни гроша, уделяла слишком много сердечного внимания. Она ведь и сама признавалась, что не может понять этого странного человека. Она обожала сладенькие стишки о любви Эвариста Парни, а Тибо приходил в ярость и плевался при одном упоминании имени этого славного поэта, которого он называл «слюнявой овцой». Зато он восхищался стихами некоего старинного стихотворца, своего тезки Франсуа Вийона — бродяги, дебошира, изгнанного из Парижа.

Иветта бледнела от страха, когда Тибо, размахивая руками, выкрикивал стихи:

Ты знатным дал, господь, немало:

Живут в достатке и в тиши,

Им жаловаться не пристало —

Все есть, живи да не греши!

У бедных же — одни шиши.

О господи, помягче с нами!

Над теми строгий суд верши,

Кого ты наделил харчами!..

Но так или иначе, для Тибо Иветта была поистине доброй волшебницей. Только благодаря ей на ветхой одежде поэта вдруг появлялись аккуратные заплаты, а на столе — то кружка вина, то кусок сыра и теплый благоуханный хлеб.

Два дня тому назад Иветта была изгнана из мансарды поэта — святилища, где создавалась его великая книга. Случилось это после того, как она совершила святотатство: желая сделать сюрприз, разложила в отсутствие Тибо на страницах драгоценной рукописи копченую селедку, свежую, только что с грядки, редиску и поставила кувшин с сидром.

Сегодня простодушная Иветта решила, что бутылка молока и булочка помогут ей вернуть утраченную милость поэта. Но — увы! — Тибо уже не было.

Сдвинув тонкие бровки, она посмотрела на голые, в пятнах сырости, стены мансарды, на стол, на котором, как ни странно, не было ни клочка бумаги. Огорченно вздохнула.

— Ушел, конечно, голодный!..

Тибо медленно брел по еще малолюдным в этот ранний час улицам, поеживаясь от утреннего холодка.

Запах влажной земли, зелени, цветов, — дивный запах пробуждающейся природы, — вывел его из задумчивости. Крестьянская повозка с ранними овощами и первыми весенними цветами — крокусы, примулы, фиалки — ехала на рынок. Порывшись в карманах, Тибо не нашел ни одной, даже самой маленькой монетки, чтобы купить себе что-нибудь из этих милых даров весны. Смущенно пожал плечами…

Смуглая, черноглазая девушка, сидевшая на повозке за спиной старика-крестьянина, улыбнулась и протянула поэту букетик фиалок. Вдохнув их свежий аромат, Тибо спрятал цветы на груди, там, где лежала рукопись. Сняв свою нелепую шляпу, он низко поклонился юной сельской красавице.

С неожиданной грустью представил себе, как где-то далеко от города с его докучным шумом, суетой, в потаенном уголке, скромницы фиалки, темно-лиловые, почти черные, раскрыли свои венчики, потянулись к солнцу. Как это прекрасно и как — увы! — недостижимо!.. Но вот маленькая девичья рука сорвала цветы — для него! Не была ли эта смуглянка самой Весной?