Когда я учился в колледже, мне пришлось сдавать теоретические экзамены. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что это была вторая худшая вещь в моей жизни после химиотерапии. Когда я пожаловался матери на то, каким сложным и неприятным был тест, она наклонилась, шлепнула меня по руке и сказала: «Мы понимаем, как ты себя чувствуешь, дорогой. Но вспомни, когда отец был в твоем возрасте, ему пришлось воевать с немцами».

Когда я получил ученую степень, мама очень гордилась мной. Но, представляя меня кому-ни-будь, всегда добавляла: «Это мой сын. Он доктор, но не из тех, кто помогает людям».

Родители отлично знали, что такое помогать людям. Они находили для себя необычное дело и с головой уходили в него. Вместе они собирали средства на строительство общежития на пятьдесят мест в отдаленном районе Таиланда, чтобы местные девочки могли учиться в школе и не становились проститутками.

Мама всегда занималась благотворительностью. А отец был готов отдать все, что у него было. В этом отношении я считаю своего отца «христианином» в высшем смысле этого слова. Он всегда был сторонником социального равенства. В отличие от матери, он не сразу пришел к официальной религии. (Мы были пресвитерианами.) Его увлекали великие идеалы, а равенство он считал высшей целью. Он возлагал большие надежды на общество, и, хотя они частенько не оправдывались, оставался неисправимым оптимистом.

В возрасте восьмидесяти трех лет у отца обнаружили лейкемию. Зная, что ему недолго осталось жить, он завещал свое тело медицине и оставил деньги на продолжение своей программы в Таиланде.

Многие из тех, кто видел мою последнюю лекцию, были очень тронуты снимком, который я показал на большом экране. Мальчик в пижаме оперся на локоть и мечтательно смотрит вверх. Это моя фотография. Сразу видно, что я был ребенком, который любил мечтать.

Деревянная балка, на которую я опираюсь, — это изголовье моей кровати. Отец был хорошим плотником и сделал эту кровать для своего сына. Улыбка на лице мальчика, деревянная балка, выражение глаз ребенка: эта фотография снова и снова напоминает мне о том, что я выиграл в родительской лотерее.

Хотя у моих детей будет любящая мать, которая, я уверен, сумеет направить их в нужную сторону, но отца у них не будет. Я смирился с этим, но мне все равно больно.

Мне бы Хотелось верить, что отец одобрил бы то, как я собираюсь провести последние месяцы жизни. Он бы посоветовал мне привести дела в порядок, чтобы Джей было легче, и как можно больше времени провести с детьми — что я и собираюсь сделать. Я знаю, что он одобрил бы наш переезд в Вирджинию.

Думаю, отец напомнил бы мне о том, что дети должны знать, что родители любят их. Это самое важное. И для того, чтобы это случилось, родителям необязательно быть живыми.

Мне всегда было трудно справиться с собственным воображением. В старших классах мне безумно хотелось выплеснуть мысли, кипящие в моей голове, на стены спальни.

Я попросил у родителей разрешения.

«Я хочу разрисовать мою спальню», — сказал я.

«И что же ты хочешь нарисовать?» — спросили они.

«То, что для меня важно, — ответил я. — То, что мне кажется клевым. Вы увидите».

Отцу такого объяснения было достаточно. В этом заключалась его лучшая черта. Он поощрял творчество одной лишь своей улыбкой. Ему нравилось видеть, как искры энтузиазма превращаются в фейерверк. И он понимал меня и мою потребность выразить переполнявшие чувства в нетрадиционной форме. И то, что я собирался разрисовать стены, казалось ему отличной идеей.

Мама же не была в восторге от подобного предприятия, но мой энтузиазм оказался заразительным и для нее. Она отлично знала, что спорить с отцом бесполезно.

Два дня мы с моей сестрой Тэмми и моим приятелем Джеком Шериффом расписывали стены моей спальни. Отец сидел в гостиной, читал газету и спокойно ждал результатов. Мама сильно нервничала. Она то и дело выбегала в коридор, пытаясь подглядеть, чем мы занимаемся, через щелку в двери, но мы надежно забаррикадировались.

Что же мы нарисовали?

Мне захотелось написать на стене формулу квадратного уравнения. Квинтэссенция неизвестного количества — это квадрат. Я решил, что это заслуживает увековечения на стене. Справа от двери я крупно написал любимую формулу:

Мы с Джеком нарисовали большую серебристую дверь лифта. Слева от двери мы нарисовали кнопки «вверх» и «вниз», а над ней — панель с номерами этажей от первого до шестого. Цифра «три» светилась. Мы жили в одноэтажном маленьком доме, поэтому мне пришлось немало пофантазировать, чтобы представить себе шесть этажей. Но, оглядываясь назад, я удивляюсь, почему не нарисовал тогда восемьдесят или девяносто этажей? Не знаю. Может быть, это был символ баланса, существовавшего в моей жизни между мечтой и прагматизмом...

Поскольку художественные способности мои были довольно ограниченными, я решил обратиться к основным геометрическим формам. Поэтому я нарисовал простейшую ракету с двигателями. Еще я нарисовал зеркало Белоснежки и подписал под ним: «Помнишь, я говорил тебе, что ты на свете всех милее? Так вот, я солгал!»

На потолке мы с Джеком написали: «Я заперт на чердаке!» Мы написали буквы в зеркальном отражении, словно действительно заперли кого-то наверху, и он пытается послать сигнал бедствия.