Испорченное настроение давило на грудь, на переносицу, першило возле глаз, так что казалось, будто в коридорах театра стало ещё темнее.

Мария Игоревна пошла почти наугад.

Голову долбит несколько случайных мыслей, бегающих по замкнутому кругу. Цитаты из старых ролей, всплывающих время от времени вне авторства и пространства. "Всё о нём, о Гегеле, дума моя боярская …" " И каждый вечер в час назначенный… " И бег этот схож с ночном приливом, когда чёрная влага истоков затопляет пустой песчаный пляж.

Последующие эпизоды дня выхватываются сознанием, точно высвеченные софитом отдельные мизансцены погружённого в кромешную мглу фантасмагорического спектакля. "Бал манекенов", где она, сопливая дебютантка, выходила в массовке, или "Зойкина квартира", которую поставили без неё и куда она вводилась после позорного ( ну, конечно, позорного ) возвращения из Ленинграда.

Мария Игоревна осознаёт себя то на пятом этаже, в бухгалтерии, где ей, члену профсоюза, выдают проездной билет, то в театральном буфете со стаканом мутного какао. Окончательно сознание возвращается в кабинете завлита, длинного и худого молодого человека с армянским именем Галуст и вечно воспалёнными глазами, с болезненным румянцем.

Из окна его кабинета видна дорога к элеватору и телевизионная вышка с красными огоньками на самом верху. Вокруг театра так много снега, что, кажется, не растаять ему никогда, лежать тут вечно.

Ещё надо отметить: окна в театре построили опасными: начинались они от самого пола и наводили на постоянные мысли о самоубийстве. А от батареи отопления, возле окна, шла мощная волна тепла. Хотя вообще-то в коридорах здесь было всегда холодно, а на сцене царили чудовищные сквозняки.

– Вы знаете, – говорит ей Галуст, немного шепелявя, – я очень рад, что наш дорогой Лев Семёнович снова взялся за Чехова. Потому что нашему театру противопоказана современная пьеса. Потому что спектакли по новодельным текстам выказывают нашу внутреннюю пустоту: то есть что мы есть фабрика искусств, обязанная выдавать сколько-то там премьер в год.

Его куцый пиджак обсыпан перхотью, вечный мальчик за тридцать, днём и ночью думающий о "новых формах", воспалённо любящий сценическое искусство. Когда-то Галуста прятали в театре от армии, потому что мальчик, несмотря на неестественно большой рост и богатырский размер обуви, по-прежнему ходил под себя .

Мария Игоревна знала его маму, известного в городе педиатора, крикливую толстую тётку, уехавшую потом в Израиль, так и не дождавшись, что её великовозрастное дитя женится и заведёт для неё игрушечных внучат. Но сын женился на театре, наотрез отказавшись ехать вместе с драгоценной мамочкой на историческую родину, в гарантированную, как всем театральным казалось, сытость. Проявив неожиданную твёрдость характера.

Мария Игоревна смотрела на Галуста и гадала: продолжает ли он писаться, как раньше, или исправился. Завлит, кажется, догадывался, что всё театральное население знает его постылую тайну, отчего всё время краснел и сутулился, предпочитая разговоры на отвлечённые, абстрактные темы.

– Понимаете, Мария Игоревна, когда мы ставим классику, то легко можем сойти за охранителей культурного наследия. Мы же не современный театр, по способу существования наших актёров, по оснащённости сцены… поэтому и должны превращать минусы в плюсы…

Поэтому лично я, – горячился Галуст, точно его спрашивали, – всегда против постановки современных текстов…

Она чувствовала к этому переростку едва ли не материнские чувства и легко бы сейчас его пожалела, если бы не транс, в который она со сладострастием погружалась всё глубже и глубже.

– Скажите, голубчик, – оторвалась от тягостных раздумий Мария

Игоревна (в немытом окне щебетали синички: весна идёт, весне дорогу!), – я ещё не видела распределения. Правильно ли я поняла, что Раневскую будет играть наша драгоценейшая Танечка Лукина?

Галуст оценил всю деликатность момента. Татьяну Анатольевну Лукину, главную героиню, в театре не любили (справедливости ради добавим: никто в труппе не вызывал у коллег особенно трепетных чувств, в каждом виделся потенциальный конкурент), особенно после того, как

Лукина удачно вышла замуж за серьёзного бизнесмена, заезжавшего за ней после спектаклей на белом Мерседесе. Поэтому поспешил успокоить обиженную артистку.

– Нет, что вы, на Раневскую в очередь поставили Хардину и Потапову…

– Вот как, – Мария Игоревна не ожидала такого поворота: Хардина и

Потапова происходили из оппозиционного Лукиной лагеря. В том числе и по возрасту.

– Конечно, первоначально Лев Семёнович предложил роль Раневской, о которой мечтает каждая актриса, госпоже Лукиной, – тут Галуст закатил глаза и сделал паузу, – но вы представляете, эта барыня не захотела играть на малой сцене: ей там, видите ли, места, простору маловато. Разгуляться негде…