Начальник открыл глаза.

Александр кивком головы показал Анатолию, что ему пора уходить. Операция продолжалась более получаса и, наверняка, о ней уже знают те, кому надлежало их схватить. Тот понял намёк и проворно побежал по лестнице к спасительному проходному двору в доме номер десять, через который от улицы Воровского можно выскочить на улицу Обсерваторную, где в машине с заведённым мотором их должна поджидать Регина.

Оставался последний акт. Дюжие наёмники отвязали казнённого, сволокли с грузовика и приволокли к железным перилам лестницы, ведущей к входу в Дом художника. Александр пропустил его руки через кованый чугунный прут и защёлкнул милицейскими наручниками. Казнённый присел, пытаясь коленями прикрыть свою срамоту.

Пора уходить и Александру. Он стремительно поднялся по лестнице и, скосив глаз, зафиксировал приближающегося к нему уже казалось бы обезвреженного типа. Быстро отвязаться от него не удастся, выводить на Регину и ребят нельзя, остаётся уводить его как можно дальше. Он одним нажатием клавиши набрал по мобильнику номер Регины и коротко бросил ей:

– Не ждите. Добираюсь сам.

Добежав до киоска прессы, что напротив разрушенного Сенного, Александр тормознул первое попавшееся такси и, шлёпнувшись на сиденье, вдохновил водителя на быструю езду:

– Шеф, сотка. Опаздываю на поезд.

В зеркале заднего вида отметил, как в поисках машины мечется его преследователь.

Вот и кончилось бабье лето. В этой жизни всё, что когда-то начиналось, когда-то и оканчивается. Нет, солнце ещё ярко светит, но уже не греет, как любовь после пятидесяти. Вечера в октябре воровато припрятывают в карманах стужу, но ещё бодрятся, скрывая свою сущность за мглистыми утренними туманами. Дни тают быстрее, а ночи набирают силу, захватывая у света всё новые и новые земли. Лето ещё звенит золотыми бубенчиками, но звук этот далёкий и замирающий на окраинах души. Впереди длинная зима и снеги, дай Бог, обильные и сахарные.

Когда-то, а точнее до появления нависшего над Городом Киевского моря, люди наслаждались жарким сухим летом и холодной снежной зимой. Но кому-то взбрело в голову разлить перед носом у киевлян зловонную лужу и назвать её морем. Хорошо не Средиземным, хотя основания к тому имелись, потому как из континентального климат преобразовался в средиземноморский. Холода и снеги подались на Восток, прихватив с собой белые пушистые одеяла, а вместо них на улицах города расстелили грязные тряпки из слякоти. Киевляне засопливели и захирели, ибо не только здоровью Пушкина был полезен зимний холод.

Вообще-то гибель Киева началась даже не с появления огромной лужи. Первый смертельный удар прямо в сердце был нанесён появлением на Печерских холмах рядышком с Печерской лаврой злой Валькирии. А началось с того, что главный кремлёвский начальник, прибыв в Киев и проезжая из Борисполя по мосту Патона, бросил главному украинскому начальнику упрёк: «Что это у вас творится? Город вроде социалистический, а при въезде в него – одни кресты».

Упрёк мог легко трансформироваться в приговор, и местное начальство принялось исправлять упущение. Соорудили и поставили над Городом стальное чудовище, которое киевляне сразу невзлюбили, обозвав его «Лаврентьевной» и «Бабой с ножиком».

Ничего нельзя сооружать рядом с Лаврой. Собственно, это и есть последний рубеж, за которым – гибель и распад. И склоны днепровские вдоль набережной нельзя трогать. Как только их тронешь, Город ожидает гибель и распад. И пуще всего нельзя трогать Нерушимую стену Софийского собора, ибо сказано: Киев будет стоять дотоле, доколе стоит Нерушимая стена. А какая же она нерушимая? Под ней сотни тонн воды фитнесс-центра с фейс-контролем в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках, а вокруг – стеклянные уроды и подземные паркинги, и всем заправляет выпускница речного техникума. Это ли не гибель?

Есть в Городе единственное место, откуда прозревается суть. Есть такое место. Есть. На самом верхнем этаже «хрущёвки», что напротив и наискосок Лавры. И оттуда, из единственного во всём великом Городе места, из окон открывается вид в ракурсе Страшного Суда – меж куполов Свято-Успенского собора виден меч, да, тот самый меч «Бабы с ножиком». Купола, а промеж них – меч.

Можно, конечно, много думать, размышлять и сочинять экзерсисы, можно летать в эмпиреях, можно биться в припадках любви к Городу, можно любить его до нестями, можно из него, сердешного, точити кров, як воду. Всё можно. И всё нельзя.

Купола, а промеж них – меч.

Лавра и Вавилонская башня с точным почтовым адресом – улица Грушевского. А что? Тысяч восемьдесят у него осталось. Вот и хватит, чтобы нанять людей, – пусть по кирпичику разберут. Им за приезд из Конецка в столицу для так называемых стихийных торжеств по сотне платят, а он будет платить втрое больше.

Каналы общения с Всевышним Разумом трогать непозволительно: слишком слаб для этого человек. Тронули – и получили Чернобыль. Китайцы тронули Тибет, и незамедлительно получили землетрясение в Сычуане.