Короче, в один прекрасный вечер он вдруг заявляет, что у меня… отвратительный почерк: даже он, с его-то стотридцатипятипроцентным зрением, не в силах разобрать, что я тут «накорябала».
– Как курица лапой!!!
– Между тем писала я всегда очень аккуратно, почти каллиграфически, за что меня, кстати, и заставили на первом курсе оформлять факультетскую стенную газету «Пси-фактор»; но раз Владу не нравится… Что ж, я с удовольствием вспомню школьные уроки черчения. Уж я изощрялась, как могла, успев за неделю перебрать добрую дюжину шрифтов и даже изобрести один свой, эксклюзивный, - но тщетно: придирчивый профессор не только не оценил моих усилий, - но высказал подозрение, что я нарочно «дурю» его, вписывая в тетрадь неразборчивые каракульки вместо особо гнусных аутобиографическихфактов…

Тут уж я и сама не выдержала: - ОК, Влад, ну, хочешь, я пойду домой и наберу текст на компьютере, - а завтра принесу тебе распечатку?..

Так я и поступила. И что же?.. Едва взглянув на листы, он заявил, что я, мол, должна срочно вызвать на дом компьютерного мастера (ха-ха!): принтер мой «глючит», изображение, полученное на нем, двоится, и ни одного слова нормально прочесть невозможно. Мне же было абсолютно ясно, что если кто-то здесь и «глючит», то только сам профессор Калмыков; увы, не обладая, как он, обширными медицинскими познаниями, я не умела отличить грозный симптом беды от обычной стариковской причуды - и, вместо того, чтобы бить тревогу, лишь пожимала плечами…

И допожималась. В тот день, едва я переступила порог бокса, потрепанный «Гарри-талмуд» раненой птицею спикировал мне под ноги - и профессор, капризно кривя рот, сообщил, что он, дескать, «не криптограф» и «заниматься дешифрацией» больше не намерен. Хорошо, замечательно, так чего же он от меня-то хочет?! А вот чего: чтобы я присела к изголовью и прочла свои занимательные байки вслух, с выражением. ОК, я повиновалась, хоть с детства ненавижу декламацию. Влад слушал молча, не перебивая, лицо его постепенно багровело; чувствуя, что кризис приближается, я занервничала, машинально поднесла руку к груди, затеребила вкусно пощелкивающие бусины… и только сообразила, что делаю что-то не то, как Влад затрясся от злости и, визгливо завопив:

– Я же просил вас, чтобы вы этого не надева-али-и-и!!!
–

схватил и со всей силы рванул злополучное украшение, держащееся на тончайшей шелковой нити; та, естественно, не выдержала, лопнула - и крупные, тяжелые стеклянные шарики, словно огромные градины, с грохотом посыпались на пол: бом, бом, бом, боммм…

А Влад вдруг разжал пальцы и как-то странно обмяк на подушках. Лицо его, которое я знала досконально, стало вдруг неузнаваемым - настолько, что я чуть стену насквозь не проткнула, отчаянно давя на кнопку «Вызов»; на истошный вой сирены прибежала медсестра, - но, едва взглянув на профессора, ахнула… и, с криком: - Пойду позову главврача!..
– выскочила из бокса.

«Юлечка, так что же было после того, как рассыпались бусы?» - Влад, наверное, сказал бы, что я над ним издеваюсь: он часто жаловался, что я вечно его «подначиваю», «поддеваю», «подъелдыкиваю»; что я, вместо того, чтобы прислушаться к его мудрым советам, «иронизирую», - хотя мне-то как раз ирония была не свойственна и даже непонятна, в отличие от него, любящего всласть поязвить над ошибками тех, кто слабее и младше… Но сейчас он не мог ни язвить, ни упрекать: голова его бессильно свесилась с подушки, лицо перекосилось и вялый рот, откуда медленно стекала струйка слюны, напоминал отрицательную кубическую параболу, чья правая веточка печально смотрит вниз.

7

Похоже, Влад, редко упускавший случай пройтись насчет так называемых «Иванов, не помнящих родства» - за этой укоризненной кличкой скрывались скопом все его родные и близкие, - даже не подозревал, до какой степени те его любят. Покуда «старый патриарх» пребывал в относительно добром здравии, нам как-то ухитрялись не слишком досаждать - раз, ну, два в неделю от силы, что вполне меня устраивало. Но теперь, когда он вдруг, нежданно-негаданно, оказался при смерти, они постоянно толпились в боксе, галдя, пихая друг друга локтями, - крикливые, суетливые люди всех мастей и возрастов. Старшая из них, безутешная дочь профессора Калмыкова Мария Владимировна, и поперла меня со смертного одра, громко, как бы всем в назидание поинтересовавшись, чего, собственно, ради я здесь «тусуюсь»; открыть ей правду у меня - почти как у нынешнего Влада!
– не поворачивался язык, а путаться у «Машеньки» под ногами, наглостью и обманом добывая себе доступ к телу, казалось и вовсе унизительной и глупой затеей.

Дни потому потекли нудные, печальные, полные тоскливой неопределенности; Влад был то ли жив, то ли нет. Чтобы хоть как-то рассеяться, я вновь зачастила к Гудилиным, чей дом, как утверждала добродушная тетя Зара, всегда был немножечко и моим. Что ж, гиперболы гиперболами, а я и впрямь нашла здесь некоторое утешение. Общество названого брата словно по волшебству переносило меня назад, в те счастливые и беззаботные времена, когда я и слыхом не слыхивала ни о каком Владе (ну, по крайней мере, не помнила о нем!). Иллюзия была бы, наверное, еще полнее, если бы… Странно, но сам Гарри очень изменился с тех давних детских пор (и как я раньше этого не замечала?): в нем появилось что-то приторное, слащавое, что-то от падишаха из восточной сказки, сквозившее не только в интонациях, но и в движениях (преувеличенно-ленивых!), и даже в манере расставлять фигуры - не по-простому, а как-то томно, с нарочито медлительным сладострастием, глядя на меня в упор маслеными, блестящими в полумраке глазами и загадочно, коварно, фальшиво ухмыляясь…

Увы, очень скоро я с грустью обнаружила, что мой брат невесть как успел за краткое время растерять все былые навыки - и теперь ему, экс-чемпиону юношеской сборной района, крайне редко удается свести партию к ничьей. Более того, меня все чаще охватывало подозрение, что он не очень-то и стремится к победе, - и несколько раз я робко предложила перейти на что-нибудь другое, попроще - ну, скажем, карты или компьютерный бильярд… Но нет: упорно, раз от разу, Гарри снимал с полки свою новую, нефритовую доску, очевидно, стоившую бешеных денег, - и я, успевшая за десять лет неплохо изучить братнины повадки, постепенно начала догадываться - а вскоре мои догадки переросли в уверенность!
– что он, как всегда, пытается таким вот образом на что-то мне намекнуть.