— Дети не вступаются друг за друга таким образом, даже за братьев и сестер.

Вид у него был такой, будто он сейчас произнес нечто весомое.

Я, однако, сумел только повторить свое извечное “чего”. И он начал уже проявлять нетерпение.

— Так что, может быть, все это было вовсе и не так?

— Как не так?

— Что вы якобы накинулись на него, чтобы защитить твою сестру? Может, еще из-за чего-нибудь?

До меня дошло, наконец.

— Будто мы просто хотели его вздуть?

— Ну, например.

Он встал и стоял, жестикулируя сигаретой.

— Ну ладно, может быть, — пошел я ему навстречу, но со знакомым чувством, которое, я уж думал, Линда увезла с собой насовсем, потому что если бы Фредди I не разбушевался в тот вечер посильнее меня и не сорвался полностью с катушек, то это сделал бы я, и Дундон уже никогда бы не поднялся. Но Эльба желал услышать совсем другое. Да я и не был уж настолько уверен в своем деле, в том, что я способен на подобное.

— Ну ладно, ладно, — сказал он. — Пусть будет так.

Я стоял на балконе до тех пор, пока из-за второго корпуса не вывернула мамка в своем новом наряде — юбке, блузке и коротком светлом пиджачке; она миновала перекладину для сушки белья и поднималась по выложенной плитняком дорожке к входной двери: красивая походка, целенаправленная и аккуратная. Еще было время заскочить внутрь и спрятать письмо. Но я оставался на балконе, пока не услышал сначала ключ в замке, а вскоре и ее голос уже из квартиры:

— Ты картошку не ставил?

— Нет, — крикнул я в ответ. — Нам письмо. На кухонном столе лежит.

Тишина затянулась. Наконец она вышла на балкон с письмом в одной руке и чашкой кофе в другой, села на складной стул, а ноги положила на табуретку, на которую я вставал, когда в детстве мыл посуду. Она уже побывала в ванной и смыла косметику и, возможно, не только ее, потому что она уже давно перестала показываться мне в слезах; она была красивой, успешной женщиной с подправленным детством, директор филиала, с порядком в бухгалтерских делах — и вообще в полном порядке, на взгляд жильца из дальнего угла съемной комнаты.

— Господи, — сказала она, не поднимая глаз от письма.

— Ты собираешься ей отвечать?—спросил я, когда продолжения не последовало.

— Разумеется.

— Я имею в виду — ты собираешься ответить на ее вопрос?

— Разумеется,—повторила она. И перечитала письмо еще раз.

— И что ты думаешь ответить?

Она подняла глаза, но на меня не посмотрела.

— Ей и тут тоже могло быть хорошо, — сказала она задумчиво. — Но я этого тогда не знала. Поэтому я, может быть, ничего и не сделала...

— Так это что, хорошо, что ее забрали?

— Я этого не говорила, — сказала она, поднялась и вцепилась руками в балконную решетку, устремив взгляд на гору Эсси. — Просто по бумагам у нас все было хуже некуда.

Я обернулся. И теперь она смотрела на меня. — Они о нас знали всё.

— Чего?

Опять то же выражение, которое появляется у нее на лице, когда я не понимаю очевидного.

— Жилец? — понял я, однако. Она кивнула.

— Не знаю уж, что он думал. Но я пробовала... ее искать — один раз.

— И ничего мне не рассказала?

— Ты же был еще совсем ребенок, Финн.

Я задумался над тем, был ли я когда-нибудь ребенком, и отметил при этом, что никто из нас не называл жильца по имени с тех пор, как он от нас съехал; но я, собственно, всегда знал, что Кристиан — трамвайный кондуктор и моряк, инструментальщик, строительный рабочий и предприниматель, владелец палатки и философ износа в поплиновом пальто, — Кристиан даже и на лыжах не мог плюхнуться так, чтобы из него не высыпалась вся правда.

— Но тебе он нравился? — спросила мамка.

— Я не знаю.

— Но ты старался, во всяком случае?

Да, уж старался-то я изо всех сил. И теперь я чувствовал, что могу либо поступить как она — кивнуть с неким удовлетворением от того, что у Линды все в порядке, и на этом успокоиться; либо пойти к себе в комнату и разбить микроскоп, который он не забрал с собой. Но ни одной из этих возможностей не существовало.

— Мне кажется, это ты должен ей написать, — сказала вдруг она. — У тебя же получается?