– Но, – я сглотнул, – я отправлял стихи с помощью вашего почтового ящика весь год, начиная с января. Почему же их тогда печатали в церковной газете каждый месяц?

– На этот вопрос, – мадам Кроммелинк так сильно затянулась, что я буквально видел, как сигарета убывает, превращаясь в пепел, – ты смог бы ответить сам, если б хорошенько подумал. Я передавала твои письма настоящему священнику домой. Он живет в том уродливом бунгало близ замка Хенлей. Не бойся, я не возьму с тебя денег за свои услуги курьера. Это было gratis. И, кроме того, такого рода прогулки полезны для моих старых костей. Но в качестве оплаты за слуги я прочитала твои стихи.

– Ох, а настоящий священник знает?

– Нет. Я, как и ты, доставляла письма под покровом ночи, анонимно, чтобы не столкнуться с его женой – поверь, она гораздо хуже него. Жуткая сплетница. Она попросила однажды разрешения провести у меня в саду летнее торжество в честь Святого Гавриила. «Это традиция, – говорила миссис Священник, – нам нужно много места для игры в Человеческий мост (*Человеческий мост (human bridge) – командная игра, популярная в 80х*)». И я сказала ей: «Идите до черта! Я ведь плачу за этот дом», – мадам Кроммелинк чавкнула. – Ну, зато ее муж публикует твои стихи в своем забавном журнале. Возможно, он еще не безнадежен, – она указала на бутылку вина, стоящую на жемчужном столике. – Выпьешь?

Конечно, сказал мой Нерожденный Брат Близнец.

Я представил себе отца и его вопрос: «ты что – пил?».

– Нет, спасибо.

– Вот и зря, – она пожала плечами и налила себе немного этой жидкости цвета венозной крови.

Сделав глоток, удовлетворенная, она постучала ладонью по стопке церковных газет Блэк Свон Грин.

– А теперь – к делу.

– Молодой человек должен научиться понимать, когда женщина хочет, чтобы ей зажгли сигарету.

– Извините.

Изумрудный дракон обвился вокруг ее зажигалки. Я боялся, что моя одежда провоняет табачным дымом, и мне потом придется как-то объяснять это родителям. Мадам Кроммелинк курила и тихо, словно бормоча себе под нос, читала мое стихотворение «Камни» из майского номера газеты.

Я был так взволнован, что у меня кружилась голова! – поверить не могу: мои слова, написанные на бумаге, всецело завладели вниманием этой необычной старой леди. И в то же время мне было страшно. Показать свой текст чужому человеку - это то же самое, что вручить ему осиновый кол, лечь в гроб и сказать: «можешь убить меня, когда дочитаешь».

Мадам Кроммелинк тихо заворчала:

– Тебе кажется, что белый стих дает тебе свободу, но это не так. Отказаться от рифмы – это все равно, что отказаться от парашюта… ты путаешь сентиментальность с эмоциональностью… ты любишь слова, это правда (в голове у меня надулся пузырь гордости), но ты должен научиться управлять ими, а пока, к сожалению, твои слова управляют тобой (пузырь гордости лопнул), – она наблюдала за моей реакцией. – Но зато твои стихи хотя бы есть за что критиковать, они достаточно крепки, чтоб выдержать критику. Большинство так называемых «стихотворений» распадаются на части, стоит к ним прикоснуться. У тебя есть воображение и свежий, не побоюсь этого слова, взгляд. А теперь я хотела бы кое-что спросить у тебя.

– Конечно. Что угодно.

– Все эти бытовые мелочи в твоем стихотворении, эти кухни, сады, пруды… это ведь совсем не метафора той нелепой войны в Южной Атлантике, не так ли?

– Война за Фолкленды была в разгаре, когда я писал. Она сама как-то просочилась в текст.

– Значит, эти демоны, воюющие в твоем саду, они символизируют Генерала Галтиери и Маргарет Тэтчер. Я права?

– Типа того.

– Но это ведь еще и твои папа с мамой, не так ли?

Я колебался – было ясно, что она и так уже знает ответ, но… одно дело писать о родителях. И совсем другое – признать это.

Мадам Кроммерлинк пропела что-то, выдохнув струю дыма. На лице ее отразилось удовольствие.

– Тебе тринадцать, и ты еще слишком скромный, чтобы обрезать пуповину. Понимаю, – она брезгливо ткнула пальцем в страницу. – Здесь. Здесь, в стихах ты делаешь то, чего не решаешься делать здесь, – она хлопнула ладонью по окну. – Здесь. В реальности. И выражаешь то, что хранится здесь, – она хлопнула по моему сердцу. Это было больно.

Она видела меня насквозь, словно рентген – и мне стало тошно.

Когда стихотворение закончено, оно начинает жить своей жизнью.

– «Задние дворы», – мадам Кроммелинк взяла в руки июньский номер газеты.

Я был уверен, что она в восторге от названия.

– Но почему такое отвратительное название?

– Эммм… это лишь один из вариантов.

– Тогда зачем ты окрестил свое создание таким ужасным именем?

– Я собирался назвать его «Призраки». Но у нас в деревне есть банда с таким названием. Они любят устраивать ночные вылазки по задним дворам. Если б я назвал стихотворение «Призраки», они поняли бы, что это я написал.

Мадам Кроммелинк фыркнула – она не восприняла всерьез мои аргументы. Ее губы задвигались, она тихо, почти шепотом, читала мои строки. Я надеялся, что она скажет что-нибудь насчет того, как я описал сумрак, лунный свет, темноту.

– Здесь много красивых слов…

– Спасибо.

– Красивые слова портят твою поэзию. Одно красивое слово придает блюду изысканности, но ты бросаешь их так много, что под этой кучей я уже не вижу блюда. И на вкус оно омерзительно. Тебе кажется, что стихотворение должно быть красивым, иначе это не стихотворение. Я права?