– Спасибо, тогда тем более имеет смысл… – Мария не договорила, что «имеет смысл», и надолго замолкла.

Мария доставила Анатолия к месту назначения вовремя. Поцеловала троекратно по русскому обычаю. Перекрестила в добрый путь да наказала при этом, чтоб он передавал приветы Аннет, детям, Васе Шкурле и особенно ее названой внучке Тонечке. Мария Александровна сняла из ушей золотые серьги с причудливо гранеными бриллиантами, с пальца левой руки – перстень из того же гарнитура и, протягивая их Анатолию, попросила:

– Пусть Аннет хранит их до шестнадцатилетия Антонины, а там подарит Тонечке от меня.

– Может, сами и подарите? – пытаясь отстранить ее руку с драгоценностями в ладони, сказал Анатолий.

– Нет, шестнадцать лет – это много. Бери. А там как Господь рассудит. Буду жива, найду, что еще добавить. Бери.

Обратный путь дался Марии Александровне легко и радостно. День стоял ясный. Дорога просматривалась далеко-далеко, встречные машины почти не попадались, так что можно было утопить педаль газа и мчаться на большой скорости. Она и сама не знала, куда спешит, но почему-то спешила очень и гнала мощную машину на пределе ее возможностей. Гнала так, как гоняла в молодости.

Следя за дорогой, Мария радовалась тому, что ночной сон с тенью от тополя и с толпой уходящих за черту подтвердил ее уверенность в том, что мама и, наверное, Сашенька живы, и думала обо всем понемножку – о том о сем, с пятое на десятое. Пришел ей на память и вкус Порто, она даже почувствовала во рту сладостное послевкусие. «Сегодня вечером посидим с Нюсей у камина, побалуемся Порто. А почему бы нам не поехать в Португалию? Вон, Вася Шкурла был. Действительно, почему бы и нет? Что я, что Нюся легкие на подъем – сели в машину и поехали, а там дорога покажет, что к чему. Давно пора освежить впечатления. Денек на сборы, и в путь!»

Когда подъезжала к своему бело-синему дому, в груди вдруг пробежал знакомый холодок. Она его слишком хорошо знала – этот вещий холодок опасности.

Открыла ворота, въехала во двор, оставила машину, не загоняя ее в гараж. Поспешила в дом.

– Нюся, мы едем в Португалию! – громко крикнула Мария с порога. – Нюся?! Ты где?!

Нет ответа.

Во дворе ее приветствовал от своего маленького домика смотритель виллы.

– Добрый день, мадам Мари!

– Поль, вы не видели мадам Нюси? – кивнув в ответ на его приветствие, громко спросила Мария.

– Нет, мадам. Наверно, она на берегу, как всегда, собирает водоросли после шторма.

Мария быстро пошла, почти побежала в сторону пляжа.

Тетя Нюся лежала на спине, внизу, у каменной лестницы. Руки ее были согнуты в локтях под прямым углом и почему-то подняты вверх. Плащ свисал с голубого днища их спасательной лодки, а тетя Нюся лежала на влажном темно-сером песке в одном платье.

– Жива?! – крикнула, сбегая вниз по ступенькам, Мария.

– Сломалася… – Голос у тети Нюси был совсем слабый, а лицо перекошено от боли.

Жизнь призывала Марию к немедленному действию. А действие всегда было ее стихией.

Она называла свою автомашину именем собственным – Ласточка и относилась к ней, будто к живому существу и фактическому члену семьи. С тех пор, как Иван подарил Александре бежевую «Победу» с брезентовым верхом, в ее жизнь вошла новая данность, с которой приходилось считаться. Ласточка требовала расходов и времени, но зато давала Александре новую степень свободы, прямо-таки невероятную: ездить в те времена по Москве было одно удовольствие, роскошь! Если сейчас кому сказать, что в конце пятидесятых годов в рабочее время двигалось по нынешней Тверской, например, от Центрального телеграфа и до площади Пушкина в обе стороны не больше двух-трех десятков автомобилей, то вряд ли кто поверит, сидя в нынешних пробках, когда легковые машины идут так плотно, как рыба на нерест, едва не обдирая бока друг другу.

Поезд приходил в начале девятого утра, так что Александра встала ото сна как обычно: под звуки гимна Советского Союза, раздавшиеся из репродуктора на кухне. Анна Карповна любила слушать радио, поэтому репродуктор и висел на кухне: в ее вотчине.

– Катька, вставай в школу! – крикнула Александра после душа и макияжа.

– Какая она тебе Катька? Александра, что за солдафонские манеры! – Этот разговор всегда происходил между Анной Карповной и Александрой, с него, как и с гимна Советского Союза, начиналось всякое будничное утро. По субботам и воскресеньям, чтобы поспать вволю, репродуктор выдергивали из розетки, и гимн не играл.

В тот день была среда, так что и гимн играл, и «Катька, вставай!» огласило не заставленную мягкой мебелью просторную, гулкую квартиру.

Дочь, на удивление, не огрызалась со сна, даже про «школянку» не высказалась в обычном своем духе наподобие того, что пропади она пропадом. Екатерина и позавтракала без фокусов – «это я не буду, это я не хочу». Но что-то крутилось у нее на уме, какая-то тайная мысль морщила ее чистый лобик, и в глаза матери она старалась не смотреть и с каждым бабушкиным предложением «еще налить», «еще намазать» была как-то автоматически согласна.