Баклан. Чего вы хотите, вы же тоже газеты читаете. Война там, буря здесь, моря стали нефтяными месторождениями, и вот – синьор Баклан, войдите в кадр, пожалуйста, не смотрите в камеру, чистите перья клювом, сделайте грустные глаза…

Я. Но неужели нет других бакланов на рынке труда?

Баклан. Все не так просто. Мои родичи поплатились своей шкурой. Те, кто уцелел, стали лесными птицами, в буквальном смысле. Они пытаются приспособиться к иной жизни – в холмах, в горах. Но там плоховато с рыбой, разве что форель иногда подвернется. Я уже весь измучился, посмотрите, во что превратился. Так дальше не пойдет, с этими жидкостями, которые разъедают глаза. Но я вожусь с этой гадостью, чтобы заработать себе на пропитание. Мне хорошо платят, только надо быть всегда готовым – месяц назад я был в Галисии (вы еще об этом прочитаете большой репортаж), потом на Шетландах, послезавтра еще неизвестно где. И это началось еще до войны в Заливе.

Я. Но именно картинки с той войны принесли вам успех, славу…

Баклан. Да, тогда на меня обратили внимание. Я попал в хронику и с того момента больше не уходил в тень. Но это так утомительно – сниматься каждый день и всякий раз заново мазаться нефтью. Организм на нее реагирует – достаточно несколько раз по чуть-чуть, и у тебя уже букет разных хронических болячек. Надеюсь, я смогу найти какой-нибудь островок, где нет рекламы, и отдохнуть немного от съемок.

Я. Но почему нельзя использовать чайку, тюленя, пингвина? Можно ведь загримировать их грязью – знаете, из горячих источников?

Баклан. Э, нет, это вопрос профессионализма. Говорят, что с гримом животное теряет непосредственность. Это как в фильме Висконти: если актеру по сюжету надо говорить о шкатулке с драгоценностями, она должна быть полна драгоценностей, и непременно от «Булгари», даже если шкатулку не будут открывать. А кроме того, мы, бакланы, идеально подходим для телеэкрана. Меня можно снимать и крупным планом, и показывать целиком. Ну представьте, если бы пришлось снимать слона и понадобился бы общий план…

Я. А что, если нанять человека? Скажем, ребенка – ну, знаете, из тех, кого выставляют на продажу?

Баклан. Я вас умоляю… человеческие существа никак не годятся. Представляете – я получил предложение даже от ЮНИСЕФ. Они попытались было показать голодающих африканских детишек, с мухами на лице и со вздутыми животами, но у людей они вызывают отвращение и желание переключить канал. А вот зверушка вызывает сострадание.

Я. Так что вы не помышляете покинуть нефтяную промышленность?

Баклан. Нет, нефтяная промышленность того стоит. Людям нужна энергия, моря, к счастью, будут загрязняться все больше, так что я прекрасно могу прожить одними только танкерами и бомбардировками скважин. Вы же понимаете, достаточно только попасть на телевидение, и тебя начинают звать повсюду – для рекламы «Американ Экспресс», «Бенеттона», в предвыборных кампаниях… засасывает, как в воронку. В будущем году меня собираются использовать – чтобы я уговаривал людей не ездить по автостраде во время летних отпусков.

Я. Разве недостаточно просто картинки смятого в лепешку автомобиля и обуглившихся трупов?

Баклан. Я же вам говорю: обуглившаяся семья плохо продается. Но вот если эта семья столкнется с автоцистерной, разольются нефтепродукты, появится баклан и весь перемажется, люди на это хорошо отреагируют. Что вы хотите – конечно, мне платят, но я чувствую также свою граж данскую ответственность, миссию.

Девушка вернулась, чтобы предложить ему виски, но баклан отказался. «Не то чтобы я к нему не привык, – сказал он, – но для меня оно попахивает нефтью». Объявили его рейс. Он удалился, нахохлившись, рискуя поскользнуться на натертом до блеска полу, на котором он оставлял масляные следы. Напоследок он оглянулся. «Спасибо, – сказал я ему, – спасибо от лица всех детей мира».

В окрашенном бараке, куда мы зашли выпить кофе, кипят в котле черные бобы, и я спрашиваю себя, в каком из фильмов Серджо Леоне [236] я очутился. Мы поднимаемся в Парамо, область в Андах, что высится над венесуэльским штатом Мерида. Сперва – густая растительность, частью альпийская, частью тропическая; выше – большие озера среди осыпей и поросли мягкой, мясистой травы, по форме и на ощупь напоминающей кроличьи уши. Чуть-чуть посвежело: мы всего-то на высоте Монблана…

Спускаемся к высоте в три тысячи метров, в зеленую-зеленую долину, где стоит каменная церквушка. На первый взгляд она мне напоминает приходские церкви в романском стиле, каких много между Перпиньяном и каталонской границей, но силуэт более прихотлив, а при ближайшем рассмотрении некоторые причуды в отделке заставляют вспомнить Гауди. Церковь скошенная, извилистых очертаний, в небольшом нефе красуется зооморфная мебель, сделанная из больших и малых стволов, которым природа уже придала ту или иную форму. Алтарь, похоже, сотворен в стиле, который весьма условно называется art na"if, но даже если автор его и примитивист, технические решения весьма изысканны.