Пробило полночь. Лежа в гостиной на кушетке, Дельфина ждала, ждала терпеливо, готовая ждать, сколько понадобится. Пусть целую ночь, и этим ее не напугаешь. Не будет же Дени грубить ей, как Даниэлю или как Давиду. И не оттолкнет же ее, как Селину; с ней ему хочешь не хочешь придется объясниться.

Хотя она почти не спала в самолете, она чувствовала себя на редкость спокойной, отдохнувшей, готовой к любым схваткам. Человеческое тело отлично повинуется некоей воле, если только воля эта уверена в самой себе.

Час… В сущности, время идет довольно быстро. Еще несколько минут, и она услышала, как в замке входной двери щелкнул ключ.

Дельфина сразу же включила люстру. Она не желала вносить в их будущую беседу элемент внезапности.

Дени приоткрыл дверь и тут же отступил назад.

Но Дельфина, улыбаясь, уже шла ему навстречу.

— Дени, дорогой мой…

Он сурово глядел на мать. Но уже попался в ловушку.

Дельфина ласково проговорила:

— Иди, сядь.

Произнесла она это таким естественным, таким лишенным всякой приподнятости тоном, что он подошел к ней.

— Не хочешь даже меня поцеловать…

Дени неохотно коснулся губами подставленного ему лба.

— Вернулась!

Чувствовалось, что ему очень хочется произнести эти слова насмешливо-развязным тоном.

— А разве тебя не предупредили? Мы же прислали телеграмму.

— Да, да, предупреждали…

Она весело перебила его:

— А теперь рассказывай… Как дела? Насколько я понимаю, здесь у вас в наше отсутствие получился хорошенький тарарам.

— То есть… Ты все знаешь?

— Конечно, знаю. А ты как думал?

— Ладно… Тогда спокойной ночи.

Он направился к двери.

— Не хочешь со мной поговорить?

— Мне нечего тебе сказать…

— Да не упрямься ты, дорогой ты мой мальчик…

— Я вовсе не упрямлюсь, я спать хочу. — И добавил вызывающе: — Я ведь работаю.

— Все работают.

— Нет, не все, некоторые разъезжают по всему свету и живут себе припеваючи.

— Это ты обо мне говоришь?

— Но тебе, в числе прочих. Ты не одна такая…

— Ну ладно, до завтра.

— Ты сердишься?

— Нет, скорее, хочу понять.

— Ого! Понять!

— Считаешь, что я неспособна?

— Так же, как и все прочие. Родители… да было бы тебе известно…

— Не будь расистом, совсем как отец говоришь!

— Нашла время острить!

— Присядь-ка на минуточку.

Он пожал плечами, но сел.

Наклонившись к нему. Дельфина ласково спросила:

— Тебе хотелось бы иметь машину? Поэтому, да?

Он удивленно ответил:

— Нет…

— Тогда почему же?

— Ах вот оно что, ты подумала, мне захотелось иметь машину и поэтому… нет, тут совсем другое.

— Не понимаю.

— Не в машине дело.

— Тогда в чем же?

— Это гораздо сложнее.

— Сложнее…

— Трудно объяснить. Особенно тебе. Я был в бешенстве.

— Почему в бешенстве?

— Тьт уехала… Так вот сразу… И надо сказать, при весьма странных обстоятельствах.

— Я поехала к твоему отцу. Что же тут необыкновенного?

— Правильно. Ничего. — Помолчав, он пояснил: — Ты нас бросила.

— Да, я вас бросила. Бросила троих малолеток. Подкинула на паперть! Да оставь ты! Наоборот, вы должны были бы радоваться! Наконец-то! Стали свободными. Бы мне все уши прожужжали с вашей свободой. И ты в первую очередь.

— Когда вдруг получаешь то, чего долго желал, не чувствуешь себя удовлетворенным.

— Занятное открытие. Это ты сам додумался?

— Да, вообрази, сам.

Наступило молчание, потом он сердито и с вызовом спросил:

— Видела в Катманду хиппи?

— Конечно.

— Какие они там?

— Когда я с ними говорила, я думала о вас. Пыталась вас понять.

— Нас понять! Снова здорово! Прямо мания какая-то. Да к чему нас понимать? Кто вас об этом просит?

— Ты… Во всяком случае, раньше просил.

Он ворчливо отозвался:

— Родители созданы не для того, чтобы понимать.