или пока сосуд не выбросило на сушу.

И однажды ночью вдруг возникает голос

корабля, человека, прозрачный, как звон эфира.

И раскрывается лотос, или, точнее, Логос

переходит пространство вброд от Сидона до Тира.

Лермонтовские юбилеи

В октябре шестьдесят четвертого года

Ахматова спросила Наймана:

“Вы не замечали,

что на лермонтовские годовщины

обязательно происходят катастрофы:

1914 — столетье рожденья,

1941 — столетье смерти.

И вот шестьдесят четвертый —

сто пятьдесят от рожденья.

Юбилей — поскромнее,

и беда ему вровень —

убрали Хрущева”.

Ни Ахматова,

ни Найман, ее слова записавший,

знать не могли, что ближайший,

по определенью Ахматовой, “скромный”

юбилей придется на 1991

год, в который страна треснет

и распадется на черепки

с режущими краями.

Я не верю гаданью по числам.

Может быть, это — только совпаденье.

Но мне зябко подумать, что будет

в 2014 году.

200 лет — юбилей серьезный.

Цирк

Н. Ж.

Смуглые щеки твои темнеют, горят,

тебе неловко со мной и нельзя уйти.

Охает цирк. Гомонит двенадцатый ряд,

мы должны смотреть на слона, мы дети почти.

В том-то и дело — “почти”.

Это, может быть, до сих пор

так и было, но то, что происходит сейчас

(кони летят по кругу во весь опор),

резко и неотвратимо меняет нас.

Губы деревенеют, произнести

имя твое нельзя — это имя Бога.

Я утаю его в сердце своем. Прости.

Это все, что досталось мне,

но и этого слишком много.

* *

*

Когда мы были молодыми,

мы пили крепкое вино.

Но как подробно это было,

теперь припомнить тяжело.

Мы были крепкими, как доски.

Пах воздух струганой сосной.

И жизнь лежала перед нами

податливая, как земля.

И не было такой задачи,

чтоб нам была не по уму.

И не было таких орехов,

которые нельзя разгрызть.

Мы сделали все, что возможно,

чтобы остаться без зубов,

чтобы озлобленность и робость

нас доконали наконец.

Трухлявое, гнилое тело,

рассудок твердый, как кирпич.

Но в чем была моя ошибка,

наверно, поздно выяснять.

* *

*

Жизнь моя происходит за шагом шаг.