Вспомнились детали недавнего побега: она спускается по лестнице, получает по номерку в гардеробе пальто и уличную обувь. Где же это было? И когда? Вот билет в сумочке. Она прилетела в Москву пятнадцатого сентября. Осталось узнать сегодняшнее число. У пьяненького мужичка на скамейке Юлия выяснила, что сегодня шестнадцатое сентября, год тот же, что на билете, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Получалось, прилетела она вчера. Юлия стала мучительно вспоминать: куда ей нужно идти? Ах, да! На вокзал. Она вернулась к мужичку и спросила, как добраться до Казанского вокзала, удивившись при этом, откуда ей известно, что нужно именно на Казанский. Мужичок долго махал руками, указывал то в одну сторону, то в другую, говорил про троллейбусную остановку. Она пошла туда, куда он махнул напоследок, завернула за угол, но не обнаружила там ничего, кроме глухой стены с одной стороны дороги и пустыря с другой. Неожиданно для себя она остановила проезжавшее такси: «Казанский вокзал». Водитель кивнул.

Машина тронулась, и напряжение в голове Юлии немного спало. Она взглянула на часы — около трёх. Вот! Вчера, — да-да, это было вчера — когда она ждала консультации профессора, висящие на стене его кабинета большие круглые часы показывали без одной минуты три. А ровно в пятнадцать часов, как и было назначено, вошел Прошкин.

Стало немного легче — что-то начинает проясняться. Нужно вспомнить всё, тогда будет, как раньше — ведь так тяжело ей было не всегда.

В кабинет вошел Прошкин... Нет, сначала о том, как она попала в профессорский кабинет. В холле клиники к ней подошел молодой доктор, смазливый и подвижный, они вместе поднялись на лифте, прошли по коридору в просторный, дорого обставленный кабинет. Доктор любезно попросил её немного подождать и тут же исчез за дверью.

Уф! Эта работа далась Юлии непросто, но, когда в её памяти хоть что-то восстановилось, стало легче дышать.

Итак, вошел профессор, немолодой грузный мужчина с резкими чертами лица и тяжёлым взглядом глубоко посаженных глаз. Юлия привыкла доверять своему первому впечатлению, при более близком знакомстве с человеком кое-какие детали потом добавлялись, но образ в целом она схватывала мгновенно и правильно. Профессор показался ей на редкость неприятным субъектом, и Юлия запоздало удивилась, почему она под каким-нибудь благовидным предлогом тут же не ушла из клиники. Вопрос номер один: почему я не ушла сразу же, как увидела этого человека, смогла сформулировать Юлия. Не было ответа. Вернее, был, но ничего не проясняющий: она не смогла этого сделать.

Что случилось потом? Профессор отвел её в большую комнату и сказал на прощание:

— Сегодня у нас в клинике переночуете, Юлия Павловна. Мы понаблюдаем за вами, проведём мониторинг сна, выясним, какие именно его фазы нарушены. А завтра мы с докторами подытожим полученные результаты и наметим план дальнейших действий.

Комната, где её в одиночестве оставил Прошкин — не обычная больничная палата, вдоль стен она заставлена аппаратурой, а в центре находится неуклюже высокая металлическая кровать. Потом... потом провал в памяти. Ночь, она просыпается от одного из своих повторяющихся кошмаров и обнаруживает, что накрепко привязана к кровати, не может двинуть ни рукой, ни ногой. Оглядевшись, насколько это было возможно, Юлия обнаруживает, что от надетой ей на голову жёсткой шапочки к приборам тянутся разноцветные проводки. Это странно, но вскоре она снова засыпает, и опять просыпается от кошмарного сна. Она кричит, ей больно в груди, но никто не приходит на помощь. Сколько раз она засыпала и просыпалась, Юлия не помнила.

Утром она подходит к умывальнику, и в зеркале не сразу узнает себя. Серое, измученное, постаревшее лицо и — взгляд, напряженный, чужой.

Входит профессор Прошкин...

И тут перед глазами будто засветился экран, занимающий почти всё поле зрения, на его периферии оставались: салон автомобиля, в котором она ехала, мелькающие за окнами дома, люди на тротуарах. «Что происходит?!» — запаниковала Юлия. Когда ей раньше попадались литературные обороты вроде: «перед мысленным взором Лауры предстал замок на Луаре», она считала это не более чем литературными красивостями. Перед её мысленным взором никогда не возникало отчётливых визуальных представлений, она могла на несколько секунд представить себе лицо собеседника, но в основном помнила свои впечатления от увиденного, и точно, с деталями, заминками и интонациями умела воспроизводить самую длительную беседу. А сейчас, по пути на Казанский вокзал, она будто смотрела кино.

Профессор на экране садится к столу, кладет папку с бумагами. Слышен шелест бумаги, поскрипывание стула. И это ещё не всё! — она ощущает запах прошкинского парфюма. Кажется, это называется системными галлюцинациями, пыталась давать оценку происходящему Юлия. Пусть это галлюцинации, но если они помогут ей вспомнить всё, что с ней произошло в клинике, она на них согласна; и Юлия, ехавшая в такси по московским улицам, напряженно всматривалась, что там — на экране — происходит.

— Ну-с, приступим голубушка Юлия Павловна, — ласково говорит Прошкин и потирает руки.

«Понятно: косит под чудаковатого киношного профессора», — подумала Юлия, глядя на экранного Прошкина, и внутренне возликовала оттого, что начала узнавать себя, манеру своей внутренней речи.

— Вот что я должен сказать: очень, очень интересный случай вы собой представляете. Конечно, вы, Юленька, — уж позвольте старику вас так называть — останетесь у нас. Поверьте, это необходимо, прежде всего, вам самой. То, с чем вы живете, рано или поздно непременно приведет вас к психиатрам, да только они ничем не смогут вам помочь. Мне горько об этом говорить, но скорее всего, вам придётся доживать свой век в психиатрическом стационаре. А мы от кошмаров вас излечим, это я гарантирую. Сейчас я даже приблизительно не могу сказать, сколько времени потребует ваше лечение, месяца два, три, полгода, но выйдете вы из нашей клиники абсолютно здоровым человеком.

И ещё: ваш случай интересен мне лично, я не хочу его упускать.

Мы столкнулись с так называемым парадоксом времени. До четырнадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года вы жили, как все окружающие, поступательно — из прошлого в будущее. А в тот день вы угодили в хрональную петлю и стали выписывать кренделя во времени. Потом в вашей истории восстановилось поступательно-линейное движение. Но узел из временных петель передавил ваш жизненный вектор в точке того, давнишнего, четырнадцатого апреля. Через этот узел вы не можете прорваться в своё прошлое. А ведь человек не может жить без прошлого — подсознание требует подпитки, вот вы и срываетесь в этом узле в очередной вираж по петле. Другими словами, насколько бы странным это ни казалось — всё, что вам снится в ваших особенных снах, происходило на самом деле.