— Могу я войти?

— Э-э-э… я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, — сказал я.

— Всего на минутку, — сказала она и вошла. — Боже мой, Франсис! Что случилось?

Я даже зашипел от нового приступа раздражения.

— Я ведь, кажется, просил вас не входить?

— Что случилось? — словно не слыша, повторила она и смертельно побледнела. Зато мальчик, стоявший у нее за спиной, смотрел на меня с откровенным восхищением.

— Вот это круто! — воскликнул он. — Вы что, дрались?

— Нет.

Похоже, ответ его разочаровал. А Жозефина принялась действовать: повернулась к сыну и велела ему:

— Пилу, быстро отведи Влада домой и передай Мари-Анж, чтобы она пока что присмотрела за баром. Потом возьми у меня в комнате аптечку скорой помощи — знаешь, такая большая коробка с красным крестом на крышке? — и принеси мне…

— Но я совершенно не нуждаюсь в медицинской помощи, — раздраженно сказал я.

Жозефина издала какой-то нечленораздельный возглас, сняла дождевик, швырнула его на стул и осталась в бледно-голубом свитере и черной юбке. Ее короткие светлые волосы намокли и торчали в разные стороны, как колючки. Вид у нее был одновременно и озабоченный, и взбешенный.

— Франсис Рейно, если вы немедленно не расскажете мне, что случилось, я сообщу всем своим клиентам, что вы подрались у меня в баре, после чего мне пришлось вправлять вам мозги!

— Хорошо, хорошо.

И я рассказал ей все. Она слушала, не веря собственным ушам.

— Вы думаете, это из-за того пожара?

Я пожал плечами:

— А из-за чего же еще?

— Но ведь это не вы подожгли школу!

— Думаю, с вами мало кто готов согласиться.

— Значит, тут кругом одни идиоты! Ладно, теперь посидите-ка спокойно и позвольте вас осмотреть.

Следующие полчаса я провел в глубочайшем смятении, а Жозефина с помощью своей аптечки обрабатывала мои травмы. Это просто невозможная женщина!

Я ни словом, ни делом не смог ей воспрепятствовать. Кстати сказать, действовала она очень умело. Смазала ссадины заживляющим кремом «Арника», самые глубокие раны ловко зашила с помощью хирургической нити, наложила плотную повязку на ребра и сломанные пальцы…

— Когда это вы успели приобрести навыки квалифицированной медсестры?.. Ух, как больно!

— Не дергайтесь, — сказала она. — Когда я вышла замуж за Поля-Мари, мне вскоре пришлось узнать, что делать, если тебе поставили фонарь под глазом или сломали руку. Снимите-ка рубашку.

— Но, Жозефина…

— Я сказала, снимите рубашку, месье кюре! Или, может, мне лучше пригласить сюда доктора Кюсонне? Уж он-то моментально разнесет эту новость по всей деревне.

Я неохотно подчинился. Наконец она окончила возиться со мной и спросила:

— Ну что, разве вам теперь не лучше?

Я пожал плечами.

— Не знаю. У меня все тело болит.

— Неблагодарный! — Она улыбнулась. (Я, кажется, уже говорил, что улыбается она одними глазами?)

— Спасибо вам, Жозефина, — сказал я. — Я очень вам благодарен, но буду благодарен еще больше, если вы никому об этом не скажете. Мое положение в глазах епископа и без того уже достаточно пошатнулось, но если он узнает об этом… тогда все…

Она посмотрела на меня.

— Ваша тайна в безопасности. Не беспокойтесь, я хорошо умею хранить секреты. — И она с коварной улыбкой наклонилась, поцеловала меня в щеку и тут же исчезла за дверью в пелене дождя — точно сон о солнечных летних деньках.

Благослови меня, отец мой, ибо я согрешил. Ну, по крайней мере, согрешил бы, будь у меня такая возможность. Возможно, все дело в событиях прошлой ночи, вызвавших у меня настоящий стресс, а возможно, в прикосновении женских рук к обнаженной коже. Так давно женские руки не касались моего тела! И какой же стыд охватывает меня, когда я вспоминаю, как Жозефина скрывала когда-то свои синяки и ссадины; как она надевала темные очки, хотя небо было затянуто тучами; как постоянно носила это свое пальто, точно доспехи; как она запиралась в своей комнате и по нескольку дней оттуда не выходила, отговариваясь «мигренями».

Неужели она поэтому помогла мне? Потому что знает, каково это — чувствовать себя жертвой, чувствовать, что тебя опозорили? Но я не заслужил ее доброго отношения. Я же знал, что Поль-Мари — жестокий насильник, но ничем ей не помог: меня сдерживала тайна исповеди. Да и что я мог с ним поделать, отец мой? Я же не имел права вмешиваться. А вот Вианн взяла и вмешалась. Вианн Роше, которая прилетает к нам вместе с ветром и всем возвещает перемены…

Этот ветер! Почему он дует? Почему вообще должны быть какие-то перемены, отец мой? Мы были счастливы раньше — ну, по крайней мере, большинство из нас — и вполне всем довольны. Почему же все обязательно должно быть иначе?