«Что там мне рассказывал Герман о своем романе? Натурщица Мане, которая задирала юбку при каждом удобном случае… Как ее звали — Виктория, Олимпия, Викторин?» Неожиданно она ощутила себя Викторин Мёран в момент ее наибольшего позора: после демонстрации портрета «Уличная певица» все отвернулись от модели «Олимпии», и той пришлось идти на поклон к мадам ла Гулю, известной танцовщице, своднице и сутенерше. Мадам подняла ей юбку, спустила нижние замшевые панталоны, погладила влажную долину Викторин, а затем почему-то разозлилась и выгнала. Сказала брезгливо: «Иди. Разве ты не знаешь? Париж — столица мира. Такие, как ты, вышли из моды. Сейчас спрос на мужчин в женской одежде. Я проверила, не мужчина ли ты. Нет, увы, — иди! Приходи позже. Лет через двадцать спрос на женщин вернется». И дико захохотала ей вслед. Бедная, бедная Викторин! Почему я о ней так плохо подумала? Разве можно ставить себя выше другой девушки, вообще выше кого-либо другого?

Она была Векшиным в Оренбурге. Поднималась на космическом лифте, который будет построен японцами к две тысячи тридцатом году. Летала с Илоном Маском к Марсу, чтобы застраивать Красную планету парниками и создавать там атмосферу. Время сжалось в точку. Все это и еще многое другое мгновенно пронеслось в голове. Она одновременно была везде — о мой мастер, о великий Ошо, спасибо вам. И везде в своем воображении она оставалась стремительной, прекрасной, царственной, независимой, нежной, тонкой и ранимой.

Потом такие видения у нее повторялись, но очень, очень редко.

Герман позвонил под вечер — внезапно, как судьба.

И она рассказала, что случилось, как на нее напали, отняли сумочку, как она упала и сильно ударилась головой. О своих последующих видениях ничего не говорила.

— Не волнуйся, дорогой, я в порядке. Бедро почти не болит. А тебе не сказала сразу, потому что испугалась. Стала бы говорить, вспоминать, опять испугалась бы.

— Ты и держалась все это время не так, как обычно. Отчужденно, что ли! Отвечала односложно. Я подумал, тебе не хочется говорить со мной.

— Все в порядке, ни о чем не думай. У нас с тобой все очень хорошо, ты мне близкий человек. Постараюсь, чтобы тебе было тепло со мной. Я часто бывала не права, несправедлива к тебе. Простишь меня?

— Не знаю, о чем ты? Принимаю тебя сильной и слабой, доброй и капризной. Не хочу анализировать, не хочу обсуждать. Когда любишь человека, принимаешь его целиком, со всеми достоинствами и недостатками.

— Какие, интересно, ты нашел во мне недостатки? Ну-ка, говори! — притворно возмутилась Ана, но это было так, для проформы…

Герману показалось, что после этого происшествия характер Аны смягчился, стал ровнее. Все чаще писала ему не в ответ, а по собственной инициативе: «Герман, добрый вечер (или доброе утро), как дела?», «Не слышала тебя сегодня, надеюсь, все в порядке», «Беспокоюсь, скучаю». Прежде не щедрая на комплименты, она отправляла теперь что-нибудь неловкое типа: «Ценю тебя и дорожу тобой» или «Спасибо, что оберегаешь меня». Ана не привыкла и не умела говорить приятное, да еще и от души. Эти ее деревянные фразы бесили Германа: «Лучше бы уж промолчала, вряд ли она способна на серьезную привязанность, тем более — на любовь». С другой стороны, она всегда подробно расспрашивала о его делах, переживала, если что-то не получалось, и готова была помочь.

Однажды Герман, будучи в Москве, потерял мобильник и уехал в Петербург без него. Неприятно — в «симке» осталось много нужных контактов, переписка, фотографии, важные тексты… «Наверняка забыл у рамки металлоискателя на вокзале», — сразу сообразила Ана и провела на вокзале настоящее расследование, подняв всех на ноги. В конце концов она с торжеством сообщила: «Мобильник найден и спасен!»

Пустяк, конечно… Но их отношения определенно стали теплее и задушевнее. «Мы с тобой близкие люди», — часто говорила Ана. Похоже, говорила искренне.

«Надо бы в последний раз навестить свою квартиру на бульваре Мальзерб». Викторин не считала себя особо сентиментальной и не предполагала, что ее накроет волна грусти, когда в последний раз она зайдет в эти комнаты и увидит их пустыми и безмолвными. Вещи и мебель перевезены, бульвар Мальзерб и барон де Ротшильд, так же как в свое время дантист Лебрен и дешевые меблированные комнаты, остались в прошлом. Она в последний раз закрыла свою уютную маленькую квартирку, прислонилась лбом к двери и внезапно почувствовала, как на глаза навернулись слезы.

Филипп ждал ее внизу, нетерпеливо постукивая тростью по мраморному полу лестничной площадки.

— Ты идешь?

— Да, да, я скоро, только попрощаюсь.

Рука гладила лакированную входную дверь и потускневший латунный молоток. Место, которое она впервые считала своим домом, теперь было голым и бесприютным. Она помнила все, что осталось там, за дверью. На полу выделялись серые прямоугольники пыли, скопившейся под увезенной теперь мебелью. Деревянные панели цвета вердигри и обои выгорели. Как все быстро меняется в этом мире. На стенах остались яркие пятна, сохранившие свой первоначальный цвет, в тех местах, где еще совсем недавно стояла мебель и висели зеркала. А вот здесь была картина, подаренная Эдуардом.