Сворачиваю листок и велю А Чону повесить у входа уведомление для тех, кто заявится, чтоб даже не надеялись, что их пустят в сад. Однако сама понимаю: все равно придут.

Гостиница «Коптильня», похоже, не очень изменилась за последние сорок лет. Пурпурные бугенвиллеи по-прежнему в цвету, они стали еще гуще, сплошь покрывают ложнотюдоровские стены до самой крыши. Картинки сцен охоты на лис все так же висят внутри. В вестибюле полно туристов.

Я по привычке прихожу рано. Официант подводит меня к столику на террасе розового сада. Престарелые европейцы сидят на солнышке, наслаждаясь чаем с лепешками. Воздух напоен благоуханием роз.

Окружающее спокойствие меня не успокаивает. Я все еще взволнованна, перепугана, если быть честной (а я должна, вынуждена быть честной), тем, что случилось утром. Нейрохирурги предупредили меня, что такие случаи будут происходить все чаще и чаще, а их продолжительность всякий раз будет возрастать. Они не докопались до причины столь быстрого разрушения моего мозга. У меня нет опухоли, я не страдаю слабоумием, меня не донимают припадки. «Вы из более везучих, – заявил мне последний из множества нейрохирургов, к которым я обращалась. – Бывают случаи, когда афазия наступает сразу же – и полная».

Эмили прибывает несколько минут спустя, усесться в кресло ей помогает ее шофер, по виду почти такой же старый, как и она. Я предложила забрать ее из Дома Маджубы, когда она пригласила меня на чай, но она предпочитает, чтоб ее возил собственный слуга. После случившегося этим утром я рада, что она отказалась от моего предложения. Ведя машину из Югири, все время боялась, как бы дорожные знаки вдруг не стали непостижимыми для меня.

– Вы по-прежнему занимаетесь тайцзи [171] , – говорю я. – Могу сказать: походка у вас, как у женщины лет на десять моложе.

Эмили отпускает шофера и улыбается:

– Стараюсь каждое утро хоть коротенькие упражнения выполнять, лах. Было время, раз в неделю других учила, но теперь я для этого слишком стара.

Еще несколько минут – и нам приносят чай. Эмили впивается зубами в лепешку, и я отвожу взгляд, когда клубничный джем кровенит ей кончики губ. Она утирает рот, медленно жует и проглатывает.

– Как твоя семья?

Она уже спрашивала меня об этом, когда мы вместе ужинали в Доме Маджубы несколько вечеров назад.

– Мой отец умер год спустя после Мердека. Хок, мой старший брат, перебрался с семьей в Австралию. Погиб в автодорожной катастрофе несколько лет назад. Я не близка с его женой и сыновьями.

Пожилая китайская пара, которую препровождали к их столику, приветствовала Эмили.

– Они занимались тайцзи у меня в классе, – пояснила она, склонившись пониже над столом. – Тебе надо тоже позаниматься. В классе новая преподавательница. Очень толковая: я сама ее учила.

– Чуточку поздновато для меня.

Она смотрит мне в глаза:

– Ты больна, так ведь?

Я кладу нож на тарелку и молча кляну Фредерика за длинный язык.

– Я не слепая, лах, – продолжает Эмили. – Так неожиданно вернуться сюда, и это после стольких-то лет, за которые ты ни разу не навестила нас, – она подается вперед, шея у нее вытягивается. – Ну, и что это? Рак? Не делай такой сердитый вид: старикам позволено быть бестактными. Иначе откуда бы взяться веселью в старости?

Я указываю пальцем себе на голову. Нет настроя подробно расписывать ей мое состояние: похоже, легче позволить ей думать все, что угодно.

Эмили слегка касается моей руки:

– Возможно, болезни у нас с тобой разные, зато в конце это означает одно и то же, верно? Наши воспоминания умирают.

Некоторое время мы сидим молча. Потом она произносит:

– В моем возрасте знаешь чего мне хочется? Чтоб я умерла, все еще помня, кто я такая и кем была когда-то.

– Большинство людей просто попросили бы мирной безболезненной смерти. Лучше всего – лечь спать и больше не проснуться.

– Мы не «большинство людей», – возражает она. – Во всяком случае, надеюсь, что я не из них, – она откусывает маленький кусочек лепешки. – А Фредерик знает?

– Я ему рассказала.

Мысленно извиняюсь перед Фредериком за то, что раньше усомнилась в его благоразумии.

– Если мы можем чем-то помочь, ты должна нам сказать.

Эмили дожидается моего согласия, после чего говорит:

– Так ты отыскала все же, где покоится твоя сестра?

– Я поставила надгробие ее душе в храме Гуаньинь [172] на Пенанге.