Аду, и ты, дружок, отправишься за ним, если будешь здесь отираться.

В это время в воздухе раздалось плотное короткое жужжание, меня обдало жаром, и земля подпрыгнула от мощного удара. Шагах в пяти от меня упало ядро.

– Иван уже соскучился, но теперь ему придется развлекаться с другими, – сказал гренадер, показывая изуродованную руку.

До меня дошло, что меня чуть не убили. В меня стреляли из пушки, и я остался жив лишь потому, что заговорил с гренадером и не сделал нескольких шагов до того места, куда ударило ядро. И я буквально увидел перед глазами, как русский артиллерист, сделавший этот выстрел, заряжает свою пушку и наводит прицел, чтобы на этот раз уже не промахнуться. Он подносит фитиль к затравке, и, если я останусь на месте ещё хоть мгновение, следующее ядро угодит точно в меня.

Эта мысль была так ужасна, так невыносима, что я бросился напролом через кусты, подальше от опасного скопления людей, слыша за спиной обидный хохот французских солдафонов.

Польские кавалеристы удивительным образом совмещали коммерческую хватку с рыцарской широтой натуры и хлебосольством. Меня приняли как родного, но ничего не продали. Битый час мне морочили голову, посылая с места на место. Я долго ждал какого-то Янека, который повел меня в третий эскадрон, где всегда бывает вино, но именно сегодня вина не привозили. Оставалась надежда на некоего пана

Михульского, который может поделиться из своих личных запасов, но и с ним все было не так просто. Пан Михульский находился в карауле, поэтому я должен был отдать деньги трубачу, чтобы тот сбегал в дозор и нашел капрала, знавшего, где Михульский.

Мое появление всполошило весь полк, если не весь корпус

Понятовского. Солдаты побросали свои дела и занимались только мной с величайшим вниманием и сочувствием, водили меня от палатки к палатке и спорили чуть не до драки, как мне следует поступить наилучшим образом.

Мои деньги вместе с пустыми флягами перекочевали в руки какого-то

Яцека или Юзефа и исчезли вместе с ним. Меня, между тем, пригласили принять участие в товарищеском застолье, промочить глотку перед кровавым пиром – и притом совершенно бесплатно. Мы расположились на бугорке с живописным видом на долину, по которой в облаках пыли разъезжали массы кавалеристов в разноцветных мундирах, с пестрыми флюгерами на пиках, маршировали под барабанный бой густые колонны пехотинцев и с грохотом проносились упряжки конной артиллерии.

Усевшись и развалившись на вальтрапах в самых картинных позах, поляки наполнили бокалы, словно находились на пикнике, а не на самом краю вулканического жерла, поглощающего в этот самый момент сотню за сотней храбрецов.

– По вашему акценту и благородству обхождения я узнаю поляка, – сказал, поднимаясь с кубком, седоусый старый улан, очевидно, тот самый пан Михульский, которого безуспешно искал весь легион "Висла".

Этот комплимент в его устах должен был означать примерно то же, что признание моего сходства с парижанином от француза. Но мне он, признаюсь, не доставил равного удовольствия.

– Я не поляк, но славянин, – признался я.

– Это не важно, – утешил меня пан Михульский. – Я сужу о человеке не по нации, но по его поступкам. Человек благородный и прямой мне как брат, будь он хоть турок. (Главное, чтобы он не был ни москалем, ни немцем.) Я тотчас признал в вас рыцаря, и предлагаю поднять кубок за вольность и славу.

Признаюсь, этот пикник под вражескими пулями вызывал у меня некоторую тревогу. Я отсутствовал в батальоне уже около часа. Кто знает, что могло перемениться за это время? Отстав от своего полка однажды, я панически боялся потеряться ещё раз. Мало того, что я мог попасться в руки казаков, меня могли к тому же обвинить в дезертирстве и расстрелять. Как нарочно, трубач с вином все не возвращался. И я ещё не знал, что было для меня худшим: пики казаков, военный трибунал или гнев моих товарищей в том случае, если я вернусь в батальон налегке.

Впрочем, после второго бокала я стал воспринимать действительность гораздо легкомысленнее. Пан Михульский уверял меня, что торопиться некуда. Москали простоят ещё часа три, прежде чем побегут. Они всегда отступают, но почему-то любят, чтобы их перед этим долго убивали.

– Так выпьем же за торжество свободы над диким фанатизмом варваров,

– провозгласил Михульский, наполняя свой кованый кубок, из которого могла бы напиться средней комплекции артиллерийская лошадь.

Приметно покачиваясь, старый вояка поднялся с ковра, его собутыльники стали вскакивать с криками "vivat", и я также попробовал утвердиться на своих слабеющих ногах. Земля подо мной качнулась, и я, сквозь пляску головокружения, успел подумать: "Как же я пойду через овраг?"

– Настоящий улан… – сказал пан Михульский.

Но я так и не узнал, что же такое, собственно, настоящий улан и в чем было дело. Потому что это были последние слова, услышанные мной в нормальной человеческой жизни. И жизнь моя разделилась на две совершенно разные части – до и после этих слов.

– Вас поразило ядро? – просила Маргарита.

– Не знаю, – ответил Ион. – Но я помню перед собою флюгера воткнутых в землю пик, которые полоскались на ветру и двоились перед моими глазами. Не они ли привлекли внимание русского канонира, решившего пустить ядро по яркому ориентиру просто так, из озорства?