— Без кольца? Без какого кольца?

— Это образ, малыш. Я хочу сказать, что к концу вечера, надеюсь, вы уже будете обручены.

— A-а, ну ладно.

У Нино было рассеянно-скучающее выражение лица, какое часто встречается у людей очень красивых, но мало склонных к активной умственной деятельности. Из саксонской и латинской крови, что текла в его жилах, возобладала последняя, придав ему облик юного римского императора. Перси отметил, что за последний год Нино немного отяжелел. Литые и изящные формы прекрасной статуи начинают оплывать жирком. И в самом деле, сколько же ему лет? Перси быстро прикинул в уме. Так, Лавиния вышла замуж года через два или три после окончания войны. Выходит, ему должно быть лет двадцать семь — двадцать восемь. Предательский возраст, когда юноша становится зрелым мужчиной. Очарование молодости постепенно стушевывается, чтобы исчезнуть навсегда. Пора обуздывать аппетит, следить за фигурой. Нино, судя по всему, не очень-то утруждает себя этим. Слишком ленив, никакой самодисциплины. С первого же взгляда можно было разгадать его грубый материализм, откровенно сведенный лишь к его желаниям, который взял верх над духовным началом. В Оксфорде он блистал главным образом в спорте: прекрасно играл в регби, был отменным боксером, великолепным легкоатлетом. Оксфорд наделил его безупречными манерами, и по-английски он говорил, как истый патриций. Вряд ли он часто заглядывал в книгу. Но в конце концов, разве ему так уж необходимо быть интеллектуалом? В том обществе, где он вращался и где намеревается вращаться впредь, достаточно уметь безукоризненно держать себя за столом, играть в бридж, танцевать, ездить верхом и быть галантным и представительным. Этими добродетелями он обладал в полной мере. Он был превосходным образчиком слияния двух рас — английской и итальянской, — как те жеребцы-производители, что появились на свет в результате кропотливого скрещивания и соединили в себе столь различные природные качества каждого из родителей. «О, если бы я был таким в двадцать лет! — думал Перси. — Эта величественная осанка, эта красивая морда и мой живой ум: весь мир лежал бы у моих ног!» К несчастью, когда Перси было двадцать лет, все его остроумие, все его милые шалости не могли затмить слишком невзрачную фигуру, нос картошкой и уже тогда потрепанное личико старого ребенка. Годы сгладили эти немилости природы, и теперь Перси стал тем, чем сделала его жизнь, тем, к чему все предназначало его: «старым забавным господином», который приобрел даже налет своего рода элегантности, так что уже не слишком трудно было поверить, будто в молодости он сумел сыграть шекспировского Пака.

— Пожалуй, минут пять я еще посижу с вами, а потом пора отправляться за ней, — сказал Нино, взглянув на ручные часы.

— Кстати, где она остановилась?

Нино назвал какой-то пансион.

Лавиния и Перси обменялись взглядами.

— Пансион? — переспросила Лавиния на высоких нотах, как бы подчеркивая тем самым невероятность подобного факта или же свое крайнее удивление. — Что за странная прихоть — такой особе, как мисс Сарджент, останавливаться в пансионе!

— В то время как она могла бы позволить себе роскошные апартаменты в «Гритти», — добавил Перси.

— О, ты понимаешь, — немного смущенно пробормотал Нино, — Конни из тех девушек, что любят простоту. В Америке сейчас все такие: никакой роскоши.

— И все же — пансион… Как он называется, ты сказал?

Нино повторил.

— Никогда даже не слышала о нем, — удивилась Лавиния. — Где это?

— За Академией, на набережной Санто Спирито. Напротив Джудекки.

— В таком квартале!..

— Не волнуйся, мать. Я знаю это заведение. Оно вполне респектабельное. Старые дамы-англичанки, преподаватели университета, писатели…

Тут вмешался Перси:

— Насколько я понимаю, у нас нет причин впадать в панику, Лавиния! Желание мисс Сарджент остановиться во второразрядном пансионе на самом-то деле и есть высшее проявление шика. Ты же знаешь, как чувствительны американки. В былые времена столько высмеивали их стремление пустить пыль в глаза, относились к ним как к выскочкам, и ныне они уже не дают заманить себя в ловушку фальшивой роскоши. Простота — вот чем они увлечены теперь. Поразмысли немного, дорогая: когда владеешь половиной Питтсбурга и кучей долларов, презираешь дворцы, годные лишь для кинозвезд, и останавливаешься в семейном пансионе для пожилых дам. Разве это не прекрасно? Я буквально благоговею перед мисс Сарджент, еще не видя ее! Лавиния, предлагаю тебе пари, что я прав!

Лавиния, кажется, успокоилась. Если скромность мисс Сарджент можно отнести на счет изысканной элегантности, тогда, надо надеяться, ничего еще не потеряно. Нино взял со стола газету и перелистал несколько страниц, рассеянно проглядывая заголовки. В газетах он читал только три раздела: происшествия, скачки и светскую хронику.

— Не думаю, что ты прав, — бросил он Перси.

— Я не прав? Но в таком случае, в чем же дело? Уж не хочешь ли ты сказать нам, что мисс Сарджент остановилась в пансионе из экономии? — Он повернулся к Лавинии и с перекошенным лицом прошептал: — Можно умереть от ужаса!

— А ты уверен, Нино, — спросила Лавиния, — что эта юная особа действительно мисс Сарджент из Питтсбурга? Может, просто однофамилица?

— Помилуй, мать, не говори глупостей! Ты забываешь, что я познакомился с Конни в американском посольстве. Посол цацкался с ней, как с родной дочерью. Он знает ее с пеленок.

Разговаривая Нино пробегал глазами список «именитых гостей», но отнюдь не потому, что надеялся найти там имя мисс Сарджент; просто, заходя в гостиную к матери, он никогда не упускал случая осведомиться о заезжих иностранцах — так в африканских резервациях охотники на крупную дичь наводят справки, из каких районов поступили сведения о том, что прошло стадо слонов или обнаружено семейство львов. Никогда ведь не знаешь…

— Но в конце концов, — сказала Лавиния, — сам-то ты, когда разговаривал с нею, мог и без помощи посла разобраться, та ли она, за кого выдает себя?

— Безусловно. Хорошее приданое я чую за сто метров. А она тем более сидела за столом рядом со мною.

Перси широко улыбнулся. Нино проговорил эти слова самым естественным тоном, как нечто вполне благоразумное и само собой разумеющееся. Будь на его месте кто-нибудь похитрее, он произнес бы их с пародийным пафосом, приправленным сарказмом, чтобы создать впечатление, будто он шутит, а на самом деле его интересует не только приданое. Но Нино был выше этих маленьких уловок. Он нисколько не считал зазорным — даже напротив! — говорить, что грезит о «крошке», владеющей приданым в «пятьсот кусков», или что на каком-то приеме он с вожделением пожирал глазами «вот такие огромные камешки», которые украшали одну из дам. Тут он был так же корыстен, как какая-нибудь шпана, кстати, именно их словечками он охотно пополнял свой лексикон. Его глубокая тривиальность искупалась своего рода чистосердечием.

— Да не о том речь, — недовольным тоном сказала Лавиния.

— Не о том? О чем же тогда?

— О том, чтобы знать, является ли эта девушка вполне приличной особой.

— Фьють! — сквозь зубы процедил Нино и со снисходительным упреком покачал головой. — Мать, побойся бога! Ну право же!

— Не дерзи, Нино, и, пожалуйста, не читай газету в моем присутствии, — сухо произнесла Лавиния.

— Я просматриваю список почетных гостей, — невозмутимо ответил он. — В этом году никаких знаменитостей… A-а, вот! И эта здесь?