Все это показалось мне какой-то галиматьей. Я помотала тщательно причесанной Хавой головой и заговорила, стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и рассудительно:

– Но позвольте, господин Мурзыкаев, вы же понимаете, что, если героиня моего романа и является содержанкой и мошенницей, то ко мне это никакого отношения не имеет. Это совершенно не значит, что я писала ее с себя. Так же, как и других героев романа – офицера, деревенскую бабушку и так далее. Я же и близко ни одним из них не являюсь. Это всего лишь персонажи. При чем тут мои моральные качества?

Последний пункт, надо сказать, вообще выбил меня из колеи. Разумеется, я не была святой, но и великосветской кокоткой меня никак неьзя было назвать. И я искренне не понимала, что за сплетни обо мне могли вызвать такое негодование у Сунжегорской верхушки.

– Да что за чепуха! – взревел в унисон со мной Акула, конечно же, точно так же, как и я не заинтересованный в том, чтобы лишиться уже намеченного на ближайшее время дела. – Какая разница, что про нее болтают, и что она там раньше написала? Вы же читали пьесу, там все прекрасно и совершенно невинно!

Повозмущавшись так еще некоторое время и не добившись от директора ничего – ни признания нашей правоты, ни даже точного имени того, кто зарубил проект, мы с Акулой, наконец, выбившись из сил, вышли из здания театра и грустно уселись на скамейке у отливавшего на солнце медными боками памятника.

– Ему кто-то проплатил, – мрачно пробормотал Акула. – Какой-нибудь воротила сынка своего-бумагомараку – решил продвинуть.

– Не, тут бери выше, Акула, – покачала головой я. – Тут, похоже, именно я кому-то стала неугодна.

Именно такое у меня сложилось ощущение от разговора с директором, категорически отказывавшемся от любых поступавших от нас с Акулой компромиссных предложений. Видимо, ему во что бы то ни стало нужно было убрать меня – даже под угрозой так и не открыть осенний театральный сезон.

– Ненавижу это прозвище, – дернул исполинскими плечами Акула, а затем, обернувшись ко мне, по-детски доверчиво спросил. – А кто?

Будто бы и впрямь ожидал, что я сейчас, как какой-нибудь волшебник в голубом вертолете, возьму и назову ему отгадку.

– А вот это, – заверила его я, – я скоро выясню!

На самом деле, уверенности в том, что мне удастся раскрыть моего тайного недоброжелателя, у меня не было. Но громадный друг мой Акула смотрел на меня такими чистыми, наивными и исполненными веры в добро глазами, что я никак не могла его разочаровать. А потому, распрощавшись с уныло повесившим нос Зелимханом, я позвонила человеку «их верхов», с которым успела за время моего пребывания в республике познакомиться. Это был местный министр печати, Джамик Булатович Омаров, человек, вроде бы симпатизировавший мне, к тому же, определенно обладавшей информацией о том, что за интриги разворачиваются в самых высших сферах республики.

Познакомилась я с ним несколько дней назад на Дне Сунжегорской поэзии, на который была приглашена в качестве Московского гостя. Празднество проходило на площади, в центре города. На грубо сколоченных трибунах, наскоро затянутых алым шелком, разорялся духовой оркестр. Местные поэты – и сочувствовавшие – по очереди поднимались на сцену и зачитывали в микрофон свои нетленки: кто драматически закатывая глаза, кто раскатисто рявкая на столпившихся у трибун сограждан поэтическими строчками. Дирижировала всем этим действом уже знакомая мне активистка Кейт Курочкина – тридцатилетняя сухощавая дылда в прыгающих на носу очках и с обведенным алой помадой ртом. Кейт, смахивавшая на стрекозу в своем блестящем изумрудно-зеленом одеянии, по-пионерски восторженно объявляла в микрофон следующего участника мероприятия, оркестр взрывался бравурным маршем, а зрители – состоявшие, в основном, из согнанных сюда начальственным приказом тружеников миннацразвития и скучающих мамаш с малолетними детьми, выдавали жиденькие аплодисменты.

В определенный момент Кейт, подрагивая голосом от благоговения, объявила:

– А теперь давайте пригласим на сцену солнце нашей Сунжегорской поэзии. Человека, пред талантом и самоотверженностью которого мы все должны склониться. Министра печати Джамика Булатовича Омарова, прошу!

И на сцену тут же принялся карабкаться потешный Колобок, облаченный в пожеванный черный костюм. В руках у Колобка было несколько составленных друг на друга огромных коробок, начисто перекрывавших ему обзор. В тот момент, когда этот бедолага проходил мимо оркестра, музыканты, видимо, решив приветствовать такую звезду особо, заиграли еще громче. Особенно расстарался тромбонист, вскочивший с места и выдавший звонкую руладу. Джамик Булатович вздрогнул и выронил коробки, из которых тут же посыпались, блестя новенькими переплетами, одинаковые книжки.

– Джамик Булатович, – вскрикнула Кейт, бросаясь к нему на помощь.

– Ничего-ничего, – вальяжно ответствовал тот, подбирая рассыпанные фолианты.

На обложке мне удалось разглядеть изображение Зевса-Громовержца, чертами лица подозрительно напоминающего самого министра печати. А внизу шло начертанное размашистыми красными буквами название: «Я – Джамбулат Омаров».

– Это я свою новую книгу стихов захватил. Только что издана. Хочу преподнести гостям – с автографами, конечно.