Как все его знакомые, Генри делился с друзьями тайнами, в которые ни за что не решился бы посвятить родителей. Близкие видели только внешнюю сторону его жизни. Мать с отцом приезжали к Генри в университет, останавливались в его квартире, но так ничего и не узнали о коллегах, о трудных учениках, о любимых им книгах и мужчинах. С другой стороны, друзья Генри не понимали, что значит для него семья, что за таинственная нить каждый праздник тянет домой великовозрастного, почти тридцатилетнего сына, какую радость доставляют еженедельные звонки. Хотя разговоры с родителями затрагивали только поверхность его жизни, не проникая вглубь, они укрепляли в Генри уверенность в том, что семья всегда будет для него убежищем, каким бы жалким, каким бы ничтожным он ни стал. У него сложилась своя жизнь, у родителей — своя, но эти два круга каким-то образом пересекались, и Генри твердо знал: вся надежность и уверенность, отпущенные ему в жизни, проистекают из этих неосознанных, неоговоренных уз.

Возможно ли поверить, чтобы Уильям не интересовался судьбой своих родителей, не испытывал даже легкого любопытства в те минуты рассеянности, когда вдруг вспоминаешь друга, забытого десятки лет назад? Но если Генри отваживался задать такой вопрос, Уильям лишь пожимал плечами и выдерживал паузу, а потом менял тему разговора. Генри опасался, что точно так же Уильям вычеркнет из памяти его самого, если однажды он ему не угодит. Человек, который способен вот так оставить всю свою прежнюю жизнь и даже не оглянуться, внушает невольный страх.

Долгое время Генри не принимал на веру слов Уильяма «друзья — это и есть семья». Однако, заболев, Уильям напрямую адресовал эти слова Генри. Теперь он говорил: «Ты — моя семья», и Генри чувствовал себя ответственным за каждую мелочь. Даже оставаясь в одиночестве, он не мог отвлечься от мыслей о Уильяме. Каждым его шагом продолжали управлять невидимые нити, протянувшиеся из больничной палаты — так иным людям кажется, будто их направляет рука Божья. От Уильяма некуда было деться. Генри ежеминутно преследовали врачи, звонившие домой, чтобы согласовать ход лечения, медсестры, шепотом докладывавшие в коридоре, «как мы себя сегодня чувствуем». Правила игры изменились. На медицинской карте Уильяма черным по белому было написано, что ближайшим родственником является Генри.

Едва санитарка покинула палату, Уильям включил новости и уткнулся взглядом в экран. Генри, опустившись на стул напротив, уставился в окно. Украдкой глянул на часы. Через десять минут пора на урок. С запада надвигается буря; авария водопровода создала помехи в час пик; студента застрелили на бейсбольном поле; новый скандал в администрации мэра… Он слушал в надежде, что какое-то сообщение станет поводом для разговора. Но каждый раз, открыв было рот, Генри останавливал себя: Уильяма не волнует погода, преступность, скандалы — ему хуже, чем любому из этих чужаков в новостях.

Генри жалел Уильяма, но жалел и себя. Он лишался самого близкого человека. Раньше особую прелесть их отношениям придавала возможность совершенно свободно обсуждать любую тему, какая приходила на ум. Пока Уильям не заболел, Генри получал от него лучшие советы, чем когда-либо давали ему родители, учителя, психотерапевт и приятели. Сперва он надеялся, что эти разговоры еще вернутся, но возможно ли поддерживать непринужденную болтовню, если в мире не осталось насущных проблем, кроме болезни Уильяма.

— Ну же, Уильям, — не вытерпел он наконец. — Тебе что-нибудь нужно, пока я не ушел?

— Чудесное исцеление, — пробурчал Уильям. — Пробежка в парке. Избавление от шрамов и язв.

Генри поежился. К горлу подступал вопль: сколько дел он переделал за последние недели, ни разу не пожаловавшись, сколько времени потратил, заполняя счета Уильяма, перезваниваясь с его конторой, выстраивая расписание посетителей, чтобы Уильям ни на час не оставался в одиночестве. Ни один из общих знакомых не выдержал бы тех требований, которым он с готовностью подчинялся. Уйти бы отсюда, и пусть варится в собственном соку! — мелькнуло у него в голове, когда Уильям преспокойно повернулся обратно к экрану.

— Я пошел, — заявил Генри, с трудом скрывая дрожь в голосе. Сквозь распахнутую дверь было видно, как тянется цепочка покидающих больницу посетителей. Что мешает ему подхватить с пола кейс и присоединиться к ним? У меня своя жизнь, — думал он. — Уроки, статьи, друзья.

Но он не стронулся с места.

Нет смысла уговаривать себя: дескать, без него бы Уильям зачах с голоду в пустой квартире, врачи махнули на него рукой, телефон и свет отключили, счет в банке закрыли — это неправда, Уильям попросту нашел бы ему замену.

В какой момент Генри выбрал себе роль приживалы при Уильяме? Может быть, не осознанно выбрал, но естественно, как притягиваются друг к другу два магнита? Уильям присвоил себе его жизнь, но много ли хорошего было в прежней жизни? Или он что-то забыл? Вечера, когда он взволнованно мерил шагами комнату, надеясь, что телефон все-таки зазвонит; вечера, когда засиживался в школе, возясь с отнюдь не срочными делами; вечера, когда он места себе не находил от беспокойства.

Повернув голову на подушке, Уильям посмотрел Генри прямо в глаза тем взглядом, который напомнил ему глупую детскую игру: двое мальчиков бежали друг другу навстречу по узкой дорожке — кто первый свернет, тот и проиграл. Обычно первым сдавался Генри, но один раз он продолжал бежать, не желая уступить, и с такой силой врезался головой в противника, что три дня пролежал в больнице. Друзья превозносили его отвагу, но Генри так и не решил, считать ли это победой.