Но вернемся к нашим «мутонам», то есть к друзьям-литераторам, и возьмем хотя бы Костю Червина. В какое сравнение с ним могу я идти? (Кстати, его наконец приняли в писательский союз, невзирая на все происки злопыхателей.) Во-первых, он знает (наизусть!) почти всю русскую поэзию, включая Случевского и Трефолева; во-вторых, с ходу может объяснить, что такое клаузула или спондей, и между делом, как нечто абсолютно обычное, употребить слова «дольник» или «метонимия»; в-третьих, ему ничего не стоит снисходительно разъяснить вам, что «имажинизм» это, по словам Шершеневича, «победа образа над смыслом»… И вообще, Костя, действительно, серьезный поэт и переводчик, в отличие от всяких любителей, вроде меня. Чуть не добавил «и халтурщиков», но, все же, это не так: потому что слово я по-настоящему люблю, рифму уважаю, стихотворный размер ценю, образность обожаю…

Вхождению в литературную среду помогает Косте и то, что он окончил Литинститут, знает многих современных писателей — с одними учился, другие учили его, с третьими встречается на собраниях или в ресторане Дома литераторов, который для меня почти недостижим. (Если бы не моя добрая подружка Полина, которая сейчас работает в том же здании в редакции одного толстого журнала и проводит меня к ресторану какими-то тайными дореволюционными коридорами.)

Костя так и сыплет именами тех, кого знал, знает, о ком слышал: Сергей Шервинский, Михаил Лозинский, Николай Заболоцкий, Миша Светлов, Сережа Наровчатов, Дэзик Самойлов, Миша Луконин, Боря Слуцкий, Юра Левитанский, Юля Друнина, Коля Старшинов… Хватит?..

Мне продолжал нравиться Костя — я отдавал должное его дарованию, эрудиции, доброжелательности, однако общаться с ним становилось, увы, все трудней: я стал хуже переносить его чрезмерную (для меня) возбудимость, громкоголосие, неумение слушать других. Мне иногда хотелось и самому поговорить, поделиться, пожаловаться, похвастаться, черт возьми… Удавалось это крайне редко и, по большей части, в эпистолярном жанре. Я, например, написал ему как-то письмецо из города Жуковского с таким эпиграфом по поводу его вступления в Союз писателей:

Теперь в поэзии ты царь зверей,

Хоть, в общем-то, простой себе еврей…

«…Поклон переводчику-другу

(Давно с адресатом знаком),

Ну, как в „эсэспэвские“ дроги

Ты впрягся с другими рядком?

Прошел сквозь рогатки неверья?

Рванул вожделенную дверь?..

(Скажу, a propos, в эту дверь я

Не стану стучаться, поверь!)»

(Примечание: здесь легко можно заметить элементы той самой гордыни и зависти, в коих я честно признавался.)

«…Но, все ж, отведенные лета

Прожить на Парнасе бы мне —

О, нет, не на гребне, а где-то

На скромной совсем вышине;

И нескольких истинных мне бы

Друзей на предгорьях найти —

Таких, что не лезут под небо,

Которым со мной по пути;

Которым не нужно вагона,

Чтоб лавры везти на базар,

Которым милее не гонор,

А скромный, пускай, гонорар…

Прости „психоложский“ мой выверт —

А попросту, может, нытье:

Об этом уж речь не впервые,

И время окончить ее…»

Костя мне отвечал:

«Приветствую дружка Юрашу!

Ты, право, гений и — весьма!

Хочу продлить беседу нашу

Посредством оного письма.

Поскольку ты сбежал на лоно

Природы, в девственную глушь,

С тобой посредством телефона

Не побеседуешь. К тому ж

Меня терзает, как и прежде,

Вся кровожадная родня:

Я на звонки бегу в надежде,

Что кто-то спросит не меня…»

И дальше о том самом вожделенном злачном месте в ЦДЛ:

«…На днях в известном ресторане,

Среди развесистых столов,

Где мед хмельной частенько тянет

Печальный Мишенька Светлов,

Сидел я с Дэзиком косматым

И с неким старым бугаем,

И кислое вино салатом

Закусывали мы втроем,

Как вдруг…»

<