но ты не веришь в “прости”.

2

лопаток весла

бороздящий лед огонь

пожалуйста табань табань табань

льняные льдины без морщин и складок

соскальзывают чресла

сладок сладок сладок

коричнев сумрак комнаты ночной

как совы страшные следят из темных сумок

как будто бы родители со мной

у той стены — спят — руку протяни:

за шторой лодка прячется в тени

рубашки узел послюни тесемок

зубами погрызи

еще чуть-чуть — отвяжется она сама собой

Фильм

Воздух дырчатый и улицы-закладки,

черный сахар, колотый кайлом,

и полулогической загадки

головокружительный излом.

Старый сахар с искрой в каждой лунке,

черный майский лед в углу двора!

Метра два нетерпеливой пленки

или только метра полтора.

Жизни оползень тут начался когда-то,

чернью на текучем серебре:

под галошей грязные караты

и лопата снега на траве.

Космос — это кучи льда и угля

свалены у северной стены.

Угол солнцем траченного дубля.

Я смотрю из брошенной страны.

* *

*

А у нас, Никол а , ни кола, ни двора, но, мой свет, собираться пора.

И не важно куда, ибо да, Никола, тут дыра, говорю, там дыра.

А над нами нора — ах, какая нора! — только рано туда, до поры,

да над нами вдали — голубая гора — не полечь бы под этой горой.

То, что было со мной, стало нынче не мной, скоро будет какой-то рассвет.

Вон, как снег, изумленно блестит под луной голубой, голубой антрацит.

И не витязи мы, от зимы до зимы по железной равнине скользя,

но отстать от себя — это будем не мы, нам с тобою такого нельзя.

Наша песня стара: выдавай на-гора, разворачивай недра с утра!

А под нами гудит голубое ядро, но дотуда добраться хитро.

А дотронусь до теплой рубашки — там ты сквозь негромкую темную ткань,

и волна золотая заходит в ладонь — твой родной негасимый огонь.

Там горячее узкое тело твое, там земная гудящая ось,

и железо, и никель в ядре голубом, и неоновый стержень насквозь.

Это пламя двойное из печи двойной и в отверстую грудь из груди,

и зияет обрыв у меня за спиной — все-то, значит, у нас впереди.

* *

*

В краю, где трудно сказать “еврей”,

поднимается ветер тугих дверей,

край земли начинается над головой —

и если и ждут меня, то лишь листва, стволы,

город, как локти, ставит углы

снизу серый — и сразу вдруг голубой.

А за городом время после дождей,

глина кисельная в сто свечей

светится, как нигде.

Там запрягают долго и никуда

не едут. Там на дворе вода.

Там “расступись” не говорят воде.