— Виноградов жил на улице Горького в доме, который сейчас числится по Тверской и имеет, кажется, номер 22А. Перед войной в соседней квартире, на той же лестничной площадке, жила моя будущая жена, а тогда ученица начальных классов, Светлана со своей матерью Наталией Александровной Брюхоненко и удочерившим ее отчимом. Виноградов гладил ее по белокурой головке и дарил шоколадку. Фамилия отчима, которую он дал и Светлане, была Кисилевский, и звали его Марк Моисеевич, но это Виноградова не смущало.

— Виноградов был убежденный холостяк и жил в указанной квартире с сестрой Надеждой Матвеевной. Жену другого знаменитого академика Виноградова, филолога Виктора Владимировича, тоже звали Надежда Матвеевна. (Невольно вспоминается хармсовская “другая Ида Марковна”.) История о том, как они, по меткому выражению покойной Татьяны Вячеславовны Булыгиной, “спорили, кто из них надеждоматвеевнее”, описана в моем очерке, опубликованном в 1-м номере “Нового мира” за 2005 год.

— В связи с предстоявшим проведением в Москве Олимпийских игр 1980 года нужно было найти достойное помещение (и в достойном месте) для Олимпийского комитета Советского Союза — так, чтобы перед иностранцами было не стыдно. Было решено отдать и переделать под это дело тот дом, в котором жил Виноградов. Во второй половине 1970-х годов начали переселять жильцов. Как мне рассказывал Михаил Константинович Поливанов, споткнулись на Иване Матвеевиче, которого переселить было не так просто — требовалось найти квартиру, на которую бы он согласился. Помогла смерть министра обороны СССР Маршала Советского Союза Гречко. Он умер весной 1976 года, и Виноградов согласился переехать в освободившуюся квартиру.

— Мой младший брат Борис Андреевич Успенский — известный филолог — однажды ехал в метро, и к нему пристал пьяный. Чего-то он от Бори хотел… И брат не знал, как от него отделаться. И в конце концов, когда попутчик задал очередной вопрос, Боря так ему ответил: “Я не могу с вами разговаривать, потому что я — глухонемой”. Тут пьяный отчасти протрезвел и, пораженный, спросил: “Вы — глухонемой?” Боря твердо сказал: “Да, я — глухонемой”. И на этом разговор прекратился.

Помнится, я сказал Владимиру Андреевичу Успенскому:

— Валентин Стенич утверждал: “Любое слово русского языка может быть еврейской фамилией”.

Мой друг задумался и уточнил:

— Еврейской фамилией может быть любое сочетание русских букв.

Как-то мы с Успенским заговорили о слове “непотизм” — так именуется любовь к родственникам. А как обозначить отсутствие такой любви? Ведь не скажешь — “ненепотизм”… Очевидно, тут правильнее употребить слово “потизм”. В результате мы пришли к такому выводу: отношение к родственникам может быть выражено тремя понятиями: непотизм, потизм и деспотизм.

В начале девяностых в поликлинике Литфонда работал доктор Игорь Ильич Барах. Эта фамилия нас с Успенским забавляла, и однажды он произнес такие две строчки:

В ресторанах или барах

Ты легко подцепишь СПИД…

А я продолжил:

Но у нас есть доктор Барах,

Он не дремлет, он не спит.

(Надобно заметить, что сам Игорь Ильич пришел в восторг от этого четверостишия.)

С весны восемьдесят второго года я стал служить в сельце Петрове, под самым Ярославлем. В начале лета меня стали донимать комары, и я повесил над своей постелью полог из марли. Он держался на деревянной раме и имел форму параллелепипеда — напоминал стеклянный саркофаг.

Однажды, когда я лежал под этим сооружением, пришли мне в голову такие две строчки:

Я теперь как Ленин в мавзолее —

С каждым годом, с каждым часом злее.

С начала восьмидесятых годов и вплоть до девяностых я большую часть времени проводил на сельских приходах. Некоторым утешением при отшельническом образе жизни было то обстоятельство, что в тех местах почти не глушились “западные голоса”, и я мог преспокойно слушать и Би-би-си, и “Голос Америки” и, главное, радио “Свобода”… Последняя станция стала моей любимой, я до сих пор помню по именам всех тогдашних сотрудников “Свободы”, и во мне с годами не притупилось чувство благодарности к этим людям — они облегчали нам жизнь в унылом “брежневско-андроповском безвременье”.