Аня. А которая постоянная? С ней сейчас нормально?

Култаков. Да там нормально все. Она подход ко мне имеет. Молодец вот, вообще. У нее много бабского, но она знает, как со мной… когда начинаю на нее орать. Она: я все, все, все, ты только не нервничай. А у меня настроение такое, что мне надо на кого-то поорать…

Аня. Поорать — это хорошо! Это душевно! Поорать — это иногда бывает отлично! Я иногда когда на дачу еду — остановлюсь в пролеске — чтоб никого — и ору в полный голос! На весь лес! Громко-громко! И быстро уезжаю!

Култаков. И понимаешь, мне просто в жизни попадались какие-то хорошие женщины почему-то. Понимаешь, если бы плохие попадались, я бы не жалел. А мне почему-то хорошие все попадались, блин. И мне больно. И моя бывшая жена, и та, они похожи в правильности поступков, вот правильные бабы. Единственно, которая помоложе, она просто поняла, что это вещи разные. Любить — это любить, а семья — это два хозяйствующих субъекта.

Аня. Думаешь, никогда не совпадает?

Култаков. Ну, у меня не совпадало. Первая моя жена этого так и не поняла и уже дальше-то и не поймет, там уже башка другим забита, и уже это вложить просто места нету. А которая сейчас — постоянная, — она понимает. Поэтому и постоянная. Лет двенадцать уже…

Надя. Машина Култакова тормозит у бордюра, Аня выходит, забирает сумку с роликами. Машет Култакову. Он уезжает. Аня бредет во двор маминого дома. Рядом идет Женщина, говорит по мобильнику.

Женщина на улице. Ты — прагматичный. Ты думаешь, позвонил, наговорил хороших слов — и можно еще несколько дней не звонить? Думаешь, алгоритм высчитал, чтоб я была довольна и думала, что у нас все отлично? Да? А мной заниматься надо, если уж ты меня завел. Понимаешь? Постоянно. Ты думаешь, вот есть у тебя здание, ну, раз в год коммуникации проверил и пусть стоит дальше — есть не просит. А любовь просит есть! Она так не может. Ее все время подпитывать нужно…

Надя (в зал) . Аня обгоняет женщину, стараясь не слушать, быстро идет дальше.

Аня с мамой во дворе маминого дома на лавочке. На детской площадке неподалеку от них играет Шурка — то залезет на горку, то слезет, то покачается на качелях — ни минуты на месте не сидит. Время от времени машет им рукой — они ей тоже.

Аня. Мам, я поговорить…

Мама (перебивая). Васю жена из дому хочет выгнать. Заначку нашла, говорит — это он для меня прятал, чтоб на меня тратить. Семьдесят лет-— все угомониться не может. Я, конечно, думаю, что простит. Но вдруг правда выгонит? Я как это представила, меня, знаешь, просто оторопь взяла. Я ему, конечно, сказала: “Не волнуйся. Я тебя не брошу. Если выгонит-— придешь ко мне”. А сама в ужасе — вдруг правда придет? Ну ладно-— раньше. Виноваты мы были перед ней. Ох, лет двадцать пять были виноваты… а сейчас-то чего? Ну, пару раз в месяц чайку попьем. Внуков обсудим, посмеемся, вспомним, как с работы линяли, сколько объяснительных начальству написали. Много всего было хорошего. Я тут в бумажках рылась. Одну объяснительную в стихах нашла.

Аня. В стихах?

Мама. Да где наша не пропадала? Я ведь уже поняла — или выгонят, или не выгонят. Ну и…

Аня. И чего?

Мама. Утро застает нас на вокзале.

Постоим с тобой глаза в глаза. Усмехнемся — снова отказали Жизненные наши тормоза. Вот опять не соблюли дистанции — Не увял друг к другу интерес, — На глухой на подмосковной станции Мы катапультировались в лес. Мы не станем горевать до срока. Побредем, целуясь и любя… Школьники, сбежавшие с урока, Так примерно чувствуют себя. Лес — природой данные палаты. Идеал комфорта — был бы пуст. Голубое скромненькое платье Беззаботно брошено на куст. А потом под тихими деревьями, Не пьяны, а как навеселе, — Восседали мы богами древними, Сопричастны солнцу и земле. Эх, земля, со всех сторон покатая, Нет тебе ни отдыха, ни сна! Мы с тобой собой являли статую Под названьем “Вечная весна”. И до слез прекрасно было в мире, И несла, качала нас земля, И не раз, не два, и не четыре…

Аня. Мам, я поговорить…

Мама. А потом, как школьники, беспечно

Мы играли с пойманным ежом, Хоть порой нам чудились, конечно, Суд мужей и причитанье жен. И опять, как молодой кентавр, Возлежал ты среди пестрых трав.

Аня. Ну, и чем эта райская идиллия кончилась?

Мама. Как всегда.

…Вечером, и ласковым, и звездным, Мы из райских изгнаны из врат… Были мы тревожны и серьезны, Ты учил, как дома нужно врать…

Аня. И чего тебе на эту объяснительную ответили?

Мама. Бабы ругались: “С ума, что ли, сошла? Напиши просто, что у зубного была!” Да буду я еще!.. Зачем мне зубной, когда это было такое счастье!

Аня. А начальник?

Мама. Он вопил: “Очумела, что ли? Объяснительную в стихах писать!” А я уже ва-банк пошла: “Вы мне покажите КЗОТ, где написано, что стихами объяснительную нельзя, а только в прозе?!” Ну, не выгнал, конечно. Мы ж на работе незаменимые были. Говорит: “Дура неисправимая”. И высшему начальству не понес. Огорчился очень — завидовал. Но одно дело — пару раз в месяц чай пить и внуков обсуждать, другое дело — навсегда. Я одна люблю. И телевизор смотреть, чтоб никто не комментировал. Вот ведь досада! Неужели придется расплачиваться за все эти счастливые годы? А ведь так я хорошо устроилась… эх… и к ней всегда хорошо относилась. Она трюфели любит — так иной раз и трюфели ей пошлешь. Причем от всей души! Правда! А тут я так перепугалась, что телефон колдуньи в газете вычитала, — думаю, в крайнем случае обращусь, чтобы она их лучше друг к дружке приворожила…