Нашего старлея Федю сексуальная озабоченность не отпускала ни на минуту. У него был гормональный склад ума… Худой, с длинной шеей, выпирающим кадыком, он не просто ходил – рыскал по сторонам, будто двуглавый дракон. (А вдруг?) С ним говоришь, однако полной уверенности при этом нет, что управляет им та голова, которая под фуражкой. Чувствуешь, сосредоточен он не на интернациональной помощи братскому народу Афганистана, не на запоминании паролей и явок – другое Федю томит.

Мне контролировать свои эмоции было легче. Никогда не забывал: первым делом долг, присяга, приказ. Без таких понятий в «конторе» не служат. Окинь взглядом старушку Землю – где-то обязательно идёт война. А мы боремся за мир. Боремся с оружием в руках. В точках «горячих» и самых «холодных» – сотрудники наших спецслужб. Там благодать, где мы! Если мы будем везде, везде будет любо-дорого поглядеть.

Но влияние «правильных» мыслей к вечеру слабело и у меня. Дни слагались в недели, месяцы. Месяцы – в годы… И всё один. А так мечталось если не потрогать женщину, то хотя бы посмотреть на неё. Издали… одним глазком… краешком глаза.

Хотелось сладкого!

За первые два года службы в Афганистане нам с Федей удалось лишь однажды побывать в Кабуле, самой близкой точке от Айбака, где были советские женщины, вольнонаёмные. Находились они там под жуткой охраной, за высоченным забором. Мы попросили своих кабульских коллег подыскать для нас кого-нибудь. Нашли двоих, со спорной внешностью, пояснив, что «красивых они оставляют людям без воображения». Вывезти с территории части этих отзывчивых царевен-лягушек на «жигулях-копейке» тоже было проблемой. Выручил проверенный шпионский способ – в багажнике.

Отдали нам этих маркитанток под честное офицерское слово на три часа…

После свидания я Федю не узнал.

Он впервые, ни с того ни с сего, сам заговорил о службе.

Позже выяснилось, что совсем близко, в десантно-штурмовом батальоне у майора Дубовского тоже служили по контракту наши гражданские девчата. Да не одна – две.

Целых две!

Молодые девицы. Одной лет двадцать, пермячка. Она заведовала секретной частью и библиотекой. Стихи писала. Всё в белую рифму, заумно:

Вторая – работник военторга, чуть постарше, но тоже детородного возраста. В магазинчик завозили какие-то продукты, промтовары. Она отпускала их за чеки Внешторгбанка.

До этого мы отоваривались в дукане – местной лавочке вроде кибитки, слепленной когда из картона, когда чёрт знает из чего. При всём том товары там японские, западногерманские, американские: Sony, Panasonic, Sharp, Wrangler… Первый раз видели, как одетые во что попало, сопливые, чумазые мальчишки жонглируют дефицитной продукцией. (Совсем маленьких в Афганистане не моют вообще: по местному поверью, слой грязи сохраняет от злой напасти.) Тут же кучки дров, их продают на вес, укладывая кривые сучья на чаши самодельных рычажных весов. «Бочата» ругаются по-русски без акцента: «Русские, уезжай домой».

– Щ-щас!

Узнав про советскую торговую точку – «чекушку», мы единодушно решили не носить свои «боевые» в дукан. К тому же появилась легальная возможность регулярно бывать в ДШБ, разбавляя тягучее суровое мужское одиночество женским обществом. Мы приносили девчатам сувениры, подарки. Я, когда удавалось, собирал для них среди камней букетики жёлтой ферулы и голубоватых мятликов. Они удивлялись такому вниманию и смущались.

Однажды Маринка-продавщица, дождавшись, когда десантники выйдут из магазинчика, бросилась в слезах мне на шею. Вся взъерошенная.

– Марин, что случилось?

– Всё, я больше здесь не выдержу-уу… Наташка помоложе, раньше сломалась. Я тоже больше этого выносить не могу. Через неделю сменщицы, прилетает вертолёт. А пока можно мы у вас поживём?

Оказывается, их имели право пользовать командир Дубовский, его зам, замполит и начальник особого отдела. Остальные – уж как получится… Если, к примеру, замполит «прорабатывает», то низшие терпеливо ждут. Только командир может вклиниться без очереди: «Ну-ка, давай её сюда!».

Переехали девчата к нам, а всё успокоиться не могут.

Маринка в отчаянии призналась мне:

– Ещё бы месяц жизни с «рембовиками», я бы или покончила с собой, или свихнулась. Это ж невозможно.

Я с задержкой дыхания в ответ:

– Марин-нн… У нас тоже народ т-такой… озабоченный… годами необихоженый!

Ребята молча перетаптываются в сторонке, пожирают глазами сказочную гостью, слюной захлёбываются. По губам Феди читаю… поэтические строки: «Как увижу я Маринку, сердце бьётся о ширинку!»

– Да всё понимаю. Я с удовольствием. Вы милые, вы мне нравитесь, власть не показываете. Цветы дарите. Но я не могу… Как вспомню эти… ужасы Афганской войны. Бррр! Дайте денёк-другой в себя прийти. Оклематься.

Договорились. Время пошло. Стрелки вперёд не подгоняли. Ровно два дня, минута в минуту, дали ей отоспаться, подкормили. Всё по-честному.

Проходит неделя. Вертолёта нет. Штурмовики-десантники на «бэтээрах» вновь нарисовались: в полном боевом, амуницией брякают, глаза шальные, голодные.