Шрифт:
– И что теперь прикажешь делать? Лоснящаяся счастьем харя этого недомерка меня теперь и десять лет не покинет. Трудновато, знаешь ли, с эдаким образом жить.
– Как ты хорошо сказал, – улыбнулся Асат, – образом. Ну что же, – он как будто на что-то решился, – есть одно верное средство, имеющее, безусловно, массу побочных эффектов, но притом решительно устраняющее основной источник раздражения. В некотором смысле ты уже и сам к рубежу подошёл, но, по-видимому, некий пограничник, открывающий шлагбаум, всё-таки нужен. Издержки, надо полагать, имперского воспитания, в условиях железного занавеса и не такое случается. И, тем не менее, запомни, ибо это важно. Ты сюда добрался без посторонней помощи, не по велению судьбы или ещё какой стези небесной. Не стечение обстоятельств и даже не какое-нибудь до тошноты высокопарное течение реки времени тебя сюда принесло. Собственноручно и собственноножно. Дошёл, дополз или долетел – выбирай, что удобнее, ведь результат уже неизменен.
– Нельзя ли ближе непосредственно к разрешению возникшей дилеммы, – как можно более деликатно, стараясь не обидеть, но всё же настойчиво попросил Дима.
– Какое нетерпеливое, однако, поколение. Впрочем, то же, что и ленивое: один грех, только названия разные. Зажмуриться не хочешь?
– Обойдусь.
– Назови его Яффе, – он замолчал, стараясь подчеркнуть эффект далеко не многообещающего начала, – прекрасный на иврите. Именно так, уверен, только и должно звучать это слово, передавая значение, прежде всего, фонетически. Будучи ему созвучным: уютное и мягкое, но, в то же время, сильное и бескомпромиссное. Яффе, – повторил Асат, – так будут звать твой новый образ, в котором от придурковатого Максюши не останется ничего, кроме имени, которое ты сам ему дал. Внешность, лицо, поведение, характер, мотивация – всё иное. И тогда он перестанет быть тебе заклятым врагом, а в дальнейшем сделается и другом. Собеседником, с которым тебе интересно, товарищем, что не бросит…
– Вот только не слишком ли предсказуемым, – прервал непочтительный Дима.
– Наивность – не лучшее качество для мужчины, – явно пересилив себя, снизошёл до объяснения Асат, – то будет полноценная личность, независимая и властная, возможно – неординарная настолько, что не перестанет удивлять и спустя годы знакомства, но притом рождённая твоим подсознанием. Иначе говоря, безошибочно определяющая, какой именно ответ или действие тебе сейчас нужнее всего. Боль, которую образ способен и обязательно будет приносить, окажется многократно сильнее эмоций, рождённых блеклым оригиналом, но это будет твоя боль и твоя же бесконечно желанная трагедия. Потому что счастливый человек не творит. Вот, пожалуй, и всё. Сейчас мы попрощаемся – надо думать, навсегда, – он протянул ему руку, подержал несколько секунд и, не дождавшись рукопожатия, вышел.
Одиночество никогда не пугало Диму, более того – оно ему нравилось, но то было одиночество добровольное, когда в любой момент, выйдя на улицу, окажешься в водовороте чужих событий, поморщишься недовольно и снова вернёшься под защиту любимых стен. Он полагал себя отчасти социопатом и втайне этим даже гордился – ровно до того момента, когда ненавистное общество, наконец, не оставило его совершенно. И тут обнаружилось, что именно возможность всякую минуту нарушить затворничество и составляло главную ценность последнего. Сто семьдесят ступеней подъезда не чета десяти годам заключения, к тому же в том мире имелся ещё и лифт – удачное изобретение для самых нетерпеливых.
Аккуратно, разве только самую малость брезгливо, как учёный лабораторную мышь из клетки, достал он из памяти рецепт не вполне, как он и без того догадывался, вменяемого Асата и приступил к странноватой операции. Сотворить из убожества вроде Максюши не то, что прекрасное – хотя бы не отвратительное, оказалось совсем непросто. Прежде всего, мешала его осенённая знанием харя, столь бескомпромиссно светившаяся во время их последней встречи, да и остальная фактура вряд ли могла похвастаться чем-либо выразительным. Поэтому он начал с того, что не помнил, а, может, никогда и не видел – кто станет обращать на такое внимание.
Эти длинные тонкие пальцы могли служить орудием труда талантливого пианиста, столько изящества и силы было скрыто в них. Такие руки должны вдохновлять – если не их владельца, то поклонника: творчества, претензии на оное или просто красоты отдельно взятого человеческого создания. Они были настолько совершенны, что, казалось, можно было влюбиться уже только в них, ещё даже не подняв глаза выше. Вместо этого взять эту ладонь в свою, поднести ближе и медленно, желая прочувствовать её каждой клеткой, приложить к своему типичному, с отпечатком обыденности лицу. Но только не тыльной стороной, разыгрывая сцену дешёвого романа, все эти линии судьбы и прочие чёрточки – лишь жалкая пародия на едва просвечивающие вены, несущие кровь прекрасному божьему изваянию. Если дотронуться до их поверхности, чувствуешь едва уловимый пульс несущейся по ним жизни – и тогда ужас сковывает при мысли, что эта красота жива. Она не пейзаж, безразличный к наблюдателю, не мраморная статуя, достаточно нетребовательная к поклоннику, чтобы позволить тысячам восторженных пигмалионов в неё влюбиться, и даже не икона, обезличенная уже тем, что отображает лик явно нездешний, а, значит, всё одно недоступный. Она жива. А потому требует восхищения или лучше сразу поклонения; ждёт силы – готовой, но не способной покорить. И, тем не менее, заставляющей её покориться. Сделаться послушным орудием счастья в грубых, непременно мужских руках. Так Митя понял, что Яффе была женщиной. Точнее – девушкой, юной и прекрасной, как и следует быть носительнице лучшего имени. Тёзка Елена смотрелась бы рядом с ней чопорной взбалмошной бабой, так естественна была Яффе в своей роли воплощения красоты.
Ему пришлось прерваться, так как засорившаяся параша начала распространять по камере вонь – идея о том, что обилие воды поможет засору рассосаться без посторонней помощи, как всякая утопия, работала лишь в мозгу её создателя. Обязанность содержать казённую сантехнику в исправности и чистоте была возложена предприимчивой администрацией на постояльцев заведения, и, следовательно, участие в разрешении проблемы понимающего опытного мастера исключалось по определению. Тогда сторонник немедленных радикальных мер решительно оголил руку, запустил её в отвратительное месиво и принялся размягчать пробкообразный сгусток, продолжая, однако, размышлять о только что увиденном, если так уместно называть плод собственного воображения. Начало оказалось увлекательным, с ходу продемонстрировав актуальность пророчества Асата о независимости персонажа, с первых же минут избравшего амплуа привлекательной молодости да ещё в обличье возбуждающе хорошенькой дамы. Последнее окончательно вернуло Митю обратно на стезю воображения.
О красоте мало что скажешь – во все времена знатоки от пера описывали скорее рождённые ей эмоции, к слову, подчас куда более эффектные, нежели оригинал совершенства. Которое без изъяна нежизнеспособно, а у Яффе как раз имелся на этот случай крупный нос, не нарушавший пропорции лица, но вполне достаточный, чтобы внести ту обязательную долю нелепости, отождествляющую неземной образ с унылой реальностью. Без него она создание бескомпромиссно небесное, в её плотскую структуру естества никто не поверит, и она так и осталась бы миражом. Но где-то наверху – а может быть, внизу, умеют кропотливо продумывать детали замысла, и результат оказывается соответствующий. Профессия у неё была необычная – коли говорить об эффектной внешности, и типичная, если вспомнить о происхождении имени. В двадцать два года Яффе руководила отделением небольшой кредитной организации, посредством шести розничных точек выдававшей краткосрочные кредиты на небольшие суммы наличными. Она начала подрабатывать здесь менеджером по работе с клиентами ещё будучи студенткой первого курса и быстро полюбилась руководству за умение нивелировать конфликты.