Шрифт:
«Почему так происходит?» – помнится, полюбопытствовал Никита Иванович.
«Наверное, потому, – пожал плечами Зденек, – что придумывают эти устройства одни люди, изготавливают другие, а работают с ними третьи. Мир так устроен, – продолжил он после паузы, – что одни люди всегда отгадывают то, что от них хотят скрыть другие. В принципе, все люди похожи друг на друга, – понизил голос, словно выдавал Никите Ивановичу некую тайну, – хотя и кажутся разными…»
«Как цифры?» – предположил Никита Иванович.
«Наверное, – не стал спорить Зденек, – только цифры вечны, а люди смертны».
Никита Иванович молил Бога, чтобы комбинация сработала.
Ведь столько времени прошло.
Зденек давно лежал в могиле. Никому в этой жизни не удавалось слишком долго запивать ром пивом.
Вместо него электроникой в доме занимался длинный и плоский, как сточенный мачете, индеец из Южной Америки.
Но комбинация сработала, блестяще подтвердив тезис покойного Зденека о (долго)вечности цифр. Теперь никто не мог помешать Никите Ивановичу быть на почте в указанное время. Теоретически, конечно, его можно было достать из окна, но для этого стрелку надлежало проникнуть в квартиру, окна которой выходили на противоположную выходу из подъезда сторону. Именно по этой стороне в данный момент и спешил на почту Никита Иванович. Он сомневался, что стрелок успеет, слишком уж неохотно отворяли двери незнакомцам в столице Великого герцогства Богемия.
…Разместившаяся на первом этаже длинного, как поезд, здания почта была темна и пустынна, как предбанник того света, а может, зал отправления (накопитель?) этого. Экраны компьютерных мониторов были покрыты толстым слоем серебряной пыли. Переставшее ощущать себя единым целым человечество более не нуждалось в интернете, по которому еще недавно сходило с ума. Из Всемирной паутины, как из мозаичного панно, выпадали целые географические фрагменты, такие, к примеру, как Великое герцогство Богемия. Паутина превратилась в клочья, в патину, и Никита Иванович сомневался: жив ли, собственно, сам паук?
Пустовала и та часть зала, где занимались операциями с финансами. Никто никому никуда денег не переводил. Богемская крона обслуживала территорию примерно в четыреста километров с запада на восток и в двести с севера на юг.
Последний раз Никита Иванович был на почте зимой – получал гонорар из журнала за статью под длинным названием: «Теория перманентного конца света как генератор продуктивного жизнеустройства и устойчивости духа». Он, как сам полагал, не без блеска доказал в этой статье, что растянувшееся во времени и пространстве ожидание конца есть, в сущности, единственная сегодня не просто объединяющая, но и сообщающая человечеству волю к жизни идея. Бесконечная справедливость данного предположения заключалась уже хотя бы в том, что какие бы дикие и страшные беды ни обрушивались на людей, что бы ни происходило – все легко и естественно (подтверждающе) вливалось в эту идею, ничто не могло быть отринуто как чуждое.
Тогда, правда, богемские кроны можно было обменять на многие другие «близлежащие» деньги: тюрингские талеры, лангедокские франки, словацкие куны и т. д. Сейчас, если верить слабо мерцающему электронному табло, только (с немалыми потерями) на венгерские форинты и словенские толары.
Никита Иванович с грустью подумал, что процесс деления (распада) жизни, в сущности, столь же неисчерпаем и универсален, как сама жизнь, принимающая не только любую предложенную ей форму, но и – отсутствие формы. Осколки бытия (в частности, муниципальное почтовое отделение) функционировали по принципу оторванных конечностей ящерицы, то есть в себе, для себя и без надежды на обретение (восстановление) смысла.
«Деградация, – вспомнил Никита Иванович слова старшего брата Саввы, – это форма, пережившая содержание, дом, оставленный хозяевами. Когда из дома уходят законные жильцы, он разрушается, в нем селится разная нечисть».
Савва считал содержание божественной субстанцией, сообщающей жизни смысл и гармонию. Но иногда, по его мнению, нечто вневещественное, надмирное, мистическое пробивало форму (сосуд) и содержание вытекало (куда?). Вместе с содержанием, домыслил спустя много лет Никита Иванович, из формы (жизни) вытекали (как рыбы из разбитого аквариума) и люди. Не было более горестного и жалкого зрелища, нежели бьющиеся в безводной пустоте задыхающиеся (засыпающие) люди-рыбы.
Путь Никиты Ивановича к застекленной секции, где выдавались заказные письма и бандероли, лежал мимо тусклых, как глаза засыпающей рыбы, покрытых серебряной пылевой патиной интернетовских экранов. «Beri па пос» («Бери на ночь») было не без изящества начертано на одном пальцем поверх пыли, и телефонный номер. Похоже, интернет предельно упростился, вернулся к самой своей сути.
Сопровождающий Никиту Ивановича, как верный друг, запах дерьма то слабел, то усиливался. Должно быть, слабел, когда не было причин для волнения, усиливался, когда возникала опасность. Иного коммутатора с Провидением – неопалимой купины, медных труб, тени отца Гамлета, луча света в темном царстве и т. д. – Никита Иванович в этой жизни не заслуживал.
Запах вдруг сделался совершенно нестерпимым.
Никита Иванович услышал за спиной твердые (как если бы к нему приближалась сама судьба) шаги. Шаркающей, вмиг ослабевшей походкой он завернул к стойке, взялся дрожащей рукой заполнять бланк – стандартное прошение на помещение в приют для бездомных.
Шаги за спиной стихли.
«Чтобы через пять минут тебя тут не было, ублюдок!» – уткнулась ему в затылок твердая (как судьба) электрошоковая дубинка.
«Конечно, пан начальник, только отдам прошение», – пробормотал Никита Иванович, втягивая голову в плечи, даже не пытаясь оглянуться (они этого не любили) на полицейского.