Вечерами они шли к светящимся вывескам с полными крепкого агуардиенте желудками и пустыми от рева буровой головами, желая потратить то, что вырвали у нищеты, на аппетиты женщин с экзотическими именами. Большие и сильные, они чудесным образом избежали болотной лихорадки и укусов змей во время своего исхода и любили драться ночами, сцепляясь не на жизнь, а на смерть, ломая стулья и колотя бутылки о стены так самозабвенно, что назавтра нередко находили под столами выпавшие из их карманов иностранные золотые монеты, знак того, что случится с Венесуэлой в грядущем веке.

Эти потасовки, зачастую с двух часов ночи сотрясавшие весь дом, вынудили Лукрецию Монтилью нанять вышибалу, чтобы фильтровать клиентов на входе, а также горничную. Однажды, ничего не объясняя, она пришла к Антонио в его каморку. Смешавшись с непривычки от такого визита, он встретил ее с опаской, но Лукреция сообщила ему, что с приходом этих двух новых работников порядок в доме изменится.

— Твое положение улучшилось, — сказала она.

С этого дня Антонио не приходилось больше зажигать лампы, менять белье, мыть полы и даже пить настой на основе брома, который Лукреция готовила ему каждое утро. Его повысили до бара. И жалованье прибавили.

В свои четырнадцать он был не по годам высок и широкоплеч, а лицо с низким лбом и весь облик уже выражали ту природную властность, которая прославит его в часы диктатуры. Представительности ради Лукреция Монтилья одевала его в белые рубашки, так сильно накрахмаленные, что воротничок оставался жестким всю ночь, и запретила ему пить воду из-под крана, чтобы не подхватить холеру.

Теперь с ее разрешения Антонио пил только имбирный эль и всегда держал в кармане рубашки пачку сигарет «Честерфилд». Каждый вечер он, проскользнув за стойку, все свое дежурство до трех часов ночи слушал россказни пьяниц и холостяков, которые исколесили весь мир и приходили утешиться в своем одиночестве к девушкам с запахом белой ежевики. Он познакомился со скульптором Кармело Фернандесом, являвшимся с толстой женщиной, чьи огромные груди могли бы выкормить целое стадо бычков, и тот рассказал, как вовремя отвинтил мемориальную табличку генерала Венансио Пульгара, которую сам же и сделал, в день, когда народ высыпал на площадь Боливара, чтобы сбить его имя. Познакомился он с Марк-Этьеном Сент-Мюссом, гаитийцем из Порт-о-Пренса, которого все называли Нос, — тот впервые получил анфлераж фиалок на островах и эфирные масла на основе черной смородины, а потом потерял свой легендарный нюх, подцепив венерическую болезнь на корабле у берегов Бразилии. Познакомился с неким Нарсисо Морокотой, откликавшимся только на Ножку Рояля, хромым садовником с площади Баральта, получившим свое прозвище за железный носок ботинка, который позвякивал, когда он шел по тротуару.

До самого рассвета в парах ирландского виски все колоритные персонажи Маракайбо 1930-х годов чередой проходили через бар. Тот, кого называли Кулебрита, Змейка, потому что он в своей бревенчатой лачуге рядом с барахолкой предлагал змеиный ром, который разбудил бы и дьявола. Бенуа Брамон, рабочий-француз, здоровенный, как бык, попавший в Венесуэлу случайно после ночи возлияний в Париже, — он продавал странные машинки на солнечных батареях и называл себя учеником некого Огюстена Мушо, никому не известного изобретателя. Карлос Луис Росалес, извозчик с площади, который построил первый на Карибах монгольфьер из картона и полотна и дважды успешно облетел озеро, но после третьей попытки лодочники из Лангильяс нашли его утонувшим, с раздутым от пены и голубых цветов животом. И возможно, Антонио так и продолжал бы слушать бесконечные байки еще годы и годы, не появись вдруг однажды, в первый вечер ноября, в запахах кринолина, ни на кого не похожий моряк, одетый в костюм из тафты с вытканными на ней драконами, с кожаным портфелем под мышкой, на котором были выгравированы инициалы Э. Б. Р., представившийся именем Элиас.

Это был капитан своего собственного корабля под названием «Эль Наутилус». Он заходил в Сеуту-дель-Агуа, Мопоро, Ла-Дификультад и другие порты на юге озера. Любил петь кубинские болеро. Антонио увидел его, когда он что-то говорил в глубине зала, изящно жестикулируя в окружении девушек. Его тело расслабленно полулежа покоилось на марокканских пуфах, у него были густые волосы и мелкие зубы, из них один золотой, после сорока лет потребления табака все скукожившиеся и слипшиеся в гроздь. Внимание Антонио привлек прежде всего его голос. Высокий голос, гармоничный, нежный, таким говорят с детьми, а у женщин он вызвал нездоровое любопытство. Элиас выглядел одновременно севильским цыганом и английским джентльменом, необузданным и в то же время утонченным, и смутно напомнил Антонио профиль Освободителя, который он видел несколько лет назад, когда бронзовая статуя приземлилась на набережные Санта-Риты.

Здоровяк, весельчак, говорун, он знаком подозвал Антонио и попросил у него огня, чтобы прикурить сигарету. Голова его была полна забавных историй, услышанных за время путешествий. Он знал мелодию ветров, язык приливов и столько лет ходил на своем «Наутилусе» вдоль побережья, что был в курсе молвы всех портов, всех деревень, попадавшихся на его пути, от Консепсьон до диких пальм Бобуреса, и знал всех по именам, даже тех, кого никогда не встречал. Он опрокидывал стакан за стаканом «Олд Парр» с девушкой на коленях и, рассказывая, как однажды вез на борту президента Хуана Висенте Гомеса, расстегнул свой жилет с золотыми драконами и достал маленькую коробочку. В ней была машинка для скручивания сигарет. Прямоугольник из жести серебряного цвета, украшенный тонким узором. Эта машинка так походила на ту, что была у Антонио, что тот, не удержавшись, воскликнул:

— Забавно!

— Что? — спросил моряк, лизнув бумагу.

Тут Антонио достал свою машинку и показал ему. Рука моряка замерла, и глаза его наполнились слезами. Он загрустил, словно внезапно настигнутый чувством вины. Казалось, ему стало стыдно, и женщину с колен он согнал. Ничего не объясняя, заплатил за выпивку, повернулся к Антонио спиной и скрылся.

Через несколько недель Элиас пришел снова с африканскими ожерельями на шее. Он вернулся из нелегкого путешествия в Санта-Аполонию с приверженцами культа Марии Лионсы под предводительством Бабеля Бракамонте, высокого индейца неопределенного возраста, потомка легендарного братства золотоискателей и старателей, колдуна, который владел черной магией и ходил за раковинами каури в пещеры Чивакоа. На пятый день плавания Бабель Бракамонте напоил его крепким настоем на крови тапира и обкурил черным табаком, под действием которого Элиас отправился в путешествие внутрь себя.

Он вернулся к истокам своего детства. Вновь пережил все этапы жизни, с того дня, когда при нем сделали две совершенно одинаковые машинки для скручивания сигарет, и до трагического утра, когда, похоронив жену, дрожа от страха и одиночества, он оставил своего единственного ребенка на ступеньках церкви, спрятав одну из машинок в складках пеленки. Антонио, ничего обо всем этом не знавший, не успел налить ему еще стакан: моряк достал из своей сумы сложенный вчетверо листок бумаги и подвинул к нему по стойке. Элиас, при обычной его легкой повадке, сделал это с заговорщической серьезностью, словно заключая пакт, и Антонио убрал письмо в карман, молча глядя на него со смешанным выражением опаски и любопытства, не подозревая, что тем самым принимает немую клятву доверия, которое будет с ним до самой смерти.