– Сапоги почистить, – добавил Таир.

– Отставить! – приказал режиссер. – Без моего разрешения – никаких импровизаций и массажа. Все по местам! Третье действие, явление первое – и далее. Вижу Софью, вижу Чацкого. Приготовиться Лизе. Лизу вижу. Ульяна, ты на сцене с самого начала, наводишь последний блеск перед балом и помогаешь мне расшевелить двух этих мумий.

– Кого? – хором возмутились Снежана и Эдуард Петрович.

– Я пока слова никому не давал, – приглушил их Владимир. – Следом – Молчалин. Не вижу Молчалина. Я опять не вижу Молчалина! Где он?! Нина, он предупреждал, что его не будет?

– Нет, Владимир Игоревич. Сегодня все по списку обещали быть.

– Понятно. Тогда дадим ему еще минут… ну сколько получится. Но если он опоздает к своему выходу – снимаю к чертовой матери с этой роли! Буду сам играть!

– И через козла прыгать! – подсказала Ядвига.

– Жарко тут ужасно! – не обращая на нее внимания, продолжал распоряжаться режиссер. – Откройте кто-нибудь хоть вон ту железяку, чтоб был сквозняк, а то мы все осоловеем тут к концу репетиции. И давайте в темпе, начинаем.

Таир и Горюнин, высокий и низенький, направились к окну доставки. Это была массивная железная дверь под потолком, выкрашенная черной краской. На двери висел ржавый амбарный замок, рядом, на стене, на специальном крючке, около графика вывоза товаров, болтался маленький блестящий ключик. Таир подсадил Горюнина с ключиком, тот расправился с замком, спрыгнул вниз, оба потянули на себя дверь, она раскрылась со скрипом. Сразу повеяло холодом и пригородной свежестью.

Эдуард Петрович и Снежана начали третье действие. Оба играли плохо: он недотягивал по интонациям, она переигрывала в движениях. Снежану, как новенькую, режиссер пока не трогал: поправлял лишь самые вопиющие ошибки, но Чацкий злил ужасно!

– Стоп! – выкрикнул он. – Эдуард, очнитесь. Вы ее любите, а она выбрала другого. Когда девушка дает отставку, – он мельком взглянул на Елену, которая повторяла перед выходом свой текст, – ну не ведут себя как вареный баклажан. Вы же, кажется, изучали театр. Ваш отец говорил.

– Изучал. Но очень давно. И не практику, а теорию. От Античности до эпохи Возрождения. А до практики дело у меня так и не дошло – наскучило.

– Считайте, что у вас сейчас – практика. Ну-ка… Забудем пока про Чацкого, давайте просто продекламируйте что-нибудь по-английски. Можете?

Эдуард прикрыл глаза, откинул руку в сторону и драматическим тоном произнес:

– Вылитый Камбербэтч! – с восхищением прошептала Ульяна. – Если бы мне с таким акцентом сказали… да что угодно…

– Занято! Это мой Камбербэтч! – свирепо зыркну-ла на нее Лариса.

Эдуард горделиво подбоченился.

– Совсем другое дело, – одобрительно кивнул Владимир, – на английском у вас почему-то получается. Кстати, откуда фрагмент?

– Ну… – замялся Эдуард, – просто популярная английская детская песенка. В переводе на русский – «Шалтай-Болтай».

– Правда? А прозвучало как монолог из «Гамлета». Отличный выговор. А что, если… Чацкий ведь вернулся из-за границы, где пропадал три года. Примчался только сегодня. Где он был? Неизвестно. Допустим – в Англии. Эти, – Владимир обвел рукой остальных артистов, – поклоняются всему французскому, говорят на смеси французского с нижегородским. Вы презираете их. И всем назло говорите на хорошем английском. Есть переводы «Горя от ума» на английский, я найду и принесу вам. Сможете продекламировать с такой же страстью?

– Я-то смогу. А зрители как поймут? Или будут субтитры?

– Зрители… – задумался Владимир. – А зрителям… А вот она будет переводить, – он указал на Ульяну. – Она всю пьесу наизусть знает. Будет переводчиком. Давайте повторим – с начала. Диалог Софьи и Чацкого – на русском, а вместо монолога «Оставимте мы эти пренья» Эдуард пусть читает своего Шалтая, а Ульяна – переводит. Несколько строк на английском, не надо целиком, а потом Чацкий только открывает рот – а у нас звучит перевод на русский. Ульяна выйдет на край сцены, и начнет по условному знаку. Какой бы нам знак придумать?

– Я знаю и английский, и это стихотворение, – с достоинством сказала Ульяна. – Я и без знака пойму.

Она и в самом деле вступила ровно там, где нужно. И монолог Чацкого удался ей гораздо лучше. Не останавливаясь, перешли с английского обратно на русский. Чацкий заметно ободрился. Вышла Лиза. Удалилась, с нею Софья. Чацкий остался один, заглянул в шпаргалку, обнаружил, что следующим его собеседником должен стать Молчалин, которого нет. Потянул время. Медленно произнес свою реплику, давая товарищу по сцене последний шанс. Около окна доставки послышался какой-то шорох. Это Молчалин буквально впрыгнул в свою роль в самый последний момент.