Поляков Юрий Михайлович
Шрифт:
— Еще бы! — заулыбался Андрей Львович и пропел на мотив пионерской побудки:
Вставай-вставай, дружок! С постели на горшок. Вставай-вставай! Порточки надевай!— Вот именно! И волшебство заканчивается. Монстры снова становятся музейными статуями. Лева — гипсовым трубачом в нише. И только Тая остается взрослой. С тем и просыпается. Сколько, кстати, ей тогда было?
— Лет двадцать пять…
— И вот она, двадцатипятилетняя, пробуждается, потягивается так, что сквозь сорочку видны крупные соски. Нет, лучше пусть спит голая! Как вы думаете?
— Мне все равно! — буркнул Кокотов, странно глянув на соавтора.
— Она потягивается, встает, озаряется молодой утренней улыбкой. Свежее утро. Горн зовет на зарядку. На подоконнике — букет сирени от Левы.
— Она живет в мансарде — и, значит, окна выходят на крышу.
— Уели! Хорошо — букет лежит на пороге. Вместо того чтобы мелко придираться, сами придумали бы хоть что-нибудь! Ну? Что дальше?
— Дальше?
— Да, дальше!
— Не знаю…
— Кокотов, вы будете работать или паразитировать на моем таланте?
— Я… Паразитировать? — От возмущения писатель окончательно стряхнул с себя унылое оцепенение, охватившее его после письма Натальи Павловны. — Хорошо! Допустим, однажды Тая не приходит на свидание к гипсовому трубачу.
— Почему?
— К ней приехали.
— Кто?
— Друзья.
— Отлично! К ней приехали друзья-хиппи. От кого он это узнает? — строго спросил Жарынин.
— А это важно?
— Конечно!
— Ну, не знаю… От пионера, допустим.
— Лучше — от пионерки. Она тайно влюблена в своего вожатого. Такое могло быть?
— Вряд ли… — засомневался Кокотов. — Знаете, все-таки педагогическая этика…
— Да не в вас, успокойтесь, она влюблена, а в нашего Леву.
— Теоретически, конечно, могло. Когда я преподавал в школе, в меня была влюблена девятиклассница Галахова.
— Если бы Набоков рассуждал теоретически, он бы не спёр «Лолиту» и не прославился бы на весь мир!
— А разве Набоков спёр «Лолиту»? — оторопел писатель.
— Конечно спёр!
— У кого?
— У Хайнца фон Эшвеге-Лихберга! Экий же вы темный, коллега! Ладно, вернемся к сюжету. Лева узнал, что к Тае приехали друзья-хиппи. Дальше?
— Ну, приехали, расположились в лесу, на поляне, развели костер, выпивают, курят, поют под гитару…
— Главное — они говорят. Помните эту прекрасную чушь, которую мы несли в те благословенные годы? Дальше так жить нельзя! Не хватает воздуха! За границей люди живут по-настоящему! Надо бороться! Идиоты!
— Погодите, так вы же сами пострадали от советской власти! — удивился Кокотов.
— Пострадал. Правильно. И горжусь! Это только бездарность страдает от геморроя, а талант всегда страдает от власти. Любой. Назовите мне гения, не пострадавшего от власти! Не назовете!
— Пожалуй! — согласился Андрей Львович, вспомнив, как ему всучили унизительную «двушку» на Ярославском шоссе.
— Но вернемся к сюжету. Нам с вами не хватает остроты! Из этого свободолюбивого брюзжания золотой молодежи конфликта не вытащишь! Думайте! Они должны сказать что-то такое, что перевернет сюжет! Ну!
— Не знаю…
— Вы не писатель!
— А кто?
— Аннабель Ли!
— Я уйду! — вспылил Кокотов и вскочил.
— Останьтесь и думайте!
— Ну что уж такого страшного они могли там сказать! Они же не подпольщики. Они же не хотят убить Брежнева, в самом-то деле!
— Во-от! Молодчага! Именно! Убить Брежнева! Один из приехавших, сын генерала КГБ, вдруг ни с того ни с сего предлагает убить Брежнева! У отца есть наградной пистолет. И Лева это слышит! Он ревниво следит из темноты за Таей и ее друзьями…
— Ну, так уж и Брежнева… — насторожился писатель.
— А кого? Суслова? Про него уже никто не помнит. А Брежнев — это, батенька мой, бренд! Одни брови чего стоят! Но суть не в этом. Непонятно: говорят они все это всерьез или стебаются. Сынок генерала напился, накурился и ляпнул, чтобы на девушек произвести впечатление. Помните, как мы болтали в молодости с друзьями и подружками? Вполдури. Сейчас так говорят в эфире. А гибель государства, чтоб вы знали, коллега, начинается с телевизионного диктора, который иронизирует, читая новости. Это конец! Дальше — чертополох в алтаре…
— А мне кажется, тут важнее другое.
— Что именно?
— С этой компанией приехал парень, с которым у Таи что-то было…
— Ага! Прекрасно! Как назовем?
— Данька, — не без колебаний предложил Андрей Львович.
— Отлично!
— Данька пытается восстановить прошлые отношения, это для нее он говорит про Брежнева. Он хочет обнять Таю, она сначала сопротивляется, но потом, ослабев от алкоголя, уступает…
— Да, пьяная дама себе не хозяйка, — согласился режиссер.