Поэтому "Двенадцать" он называет "героической поэмой", в которой все ясно - "от идеи до слов".

Статью свою он заканчивает следующими словами:

"Но я повторяю, что ничуть не отнимаю от поэта большую идею мировой социальной революции - это так ясно. И старый мир - "голодный пес", и Иисус Христос, ведущий евангелистов к новой жизни, все это огромно и величественно...

Но я остановился на идее любви, характернейшей для всей поэзии Блока".

В этой статье, кроме "идеи любви и поэзии Блока", Михаил Зощенко говорит и о другом - о "новом пролетарском искусстве", говорит, что он признает это новое искусство.

"Да и как я могу не признать, когда я читаю книги и слышу песни - и они новые, несомненно новые, в них часто не испытанные еще в поэзии слова и мысли".

И в поэме "Двенадцать" он видит:

"Тут уж новые слова, новое творчество, и не оттого, что устарели совершенно слова, и мысли, и идеи наши, нет, оттого, что параллельно с ними, побочно, живет что-то иное, что, может быть, и есть пролетарское".

И он считает, что "героический эпос с элементарнейшей основой во всем явление ничуть не удивительное, - я совершенно был уверен, что такое "умирание" в искусстве, в частности в литературе, какие были в последние годы, вообще не способно к продолжительной жизни".

Зощенко как бы ставит крест на всей литературе начала века, он чувствует, что она изжила себя, что она была нереальной, "придуманной", что ей суждено умереть вместе с породившим ее и уходящим в историю больным и изломанным классом, на смену которому пришел другой класс, сильный и цельный новый человек.

Следующая глава книги "На переломе" - "О Владимире Маяковском" (1919, июль).

Поэзия Маяковского поразила, потрясла молодого Зощенко.

В двух своих статьях - "О Владимире Маяковском" и "Вл. Маяковский" - он с искренним удивлением говорит о нем. С удивлением и восхищением.

В первой статье он противопоставляет "футуриста" Северянина "футуристу" Маяковскому:

"Вот и Северянин непременно футурист, а ведь он и Маяковский, я бы сказал, под одним знаменем величайшая наглость контрастов".

Северянин - "поэт-эстет, последний из умирающих".

Маяковский - "тринадцатый апостол", несущий "новое свое евангелие".

Но тогда Зощенко знал только "Простое, как мычание" и "Мистерию-буфф".

Поэтому Маяковский представлялся ему лишь "разрушителем", кастетом, крушащим старый мир.

"Тот" Маяковский разрушал, отвергая все старое, еще не зная "новых слов о жизни", он даже как будто призывал начать жизнь сначала, с каменного века: "Бросьте города, глупые люди". Зощенко писал о нем как о вдохновенном глашатае:

"Он гениальнейший поэт хаоса, разрушения.

Он совершеннейший "тринадцатый апостол".

Он заворожил меня огромной силой своей, волей к разрушению, идеей физической силы.

Так привыкли мы к поэзии манерной Северянина, к прекрасной Гиппиус, к прекрасным строчкам Зайцева, нам поистине удивительна огромная воля к жизни поэта после умирания, пустоты, отчаяния и непротивления".

Это был 1919 года, когда казалось:

"Все разрушено, все разрезано ножом, кастетом и вдохновенными криками".

Но Зощенко и тогда уже верил, что "приходит гений" и начинает "все заново". "Камень к камню, кирпич к кирпичу".

Маяковский - первый поэт, которого "принимает" Зощенко, принимает потому, что вместо манерного, "придуманного" Северянина и "неживого" Зайцева видит в нем силу и волю к жизни.

Зощенко не ошибся: очень скоро Маяковский стал активно помогать революции не только разрушать, но и строить новый мир.

Во второй статье о Маяковском Зощенко разбирает "особенности" его творчества - его рифмы, метафоры, гиперболы, ритм, манеру.

"Все ново, кричит, как афиша, чтоб услышали, чтоб в память врезалось, впилось бы в мозг". "И его прелесть именно в физической силе, в здоровье, контрасте с последними умирающими".

"В нем отрицание индивидуализма".

За все это и дорог так Маяковский молодому Михаилу Зощенко.

В задуманную Зощенко книгу должна была войти и статья "Литературные фармацевты" (Брик, Шкловский, Эйхенбаум, Чуковский).

От нее сохранились лишь начальные наброски под заглавием "Поэтические фармацевты" - о тех, кто в последние, "удивительные годы" - 1918 и 1919-й "считает, сколько было си-бемолей в целом цикле вагнеровских произведений", кто подсчитывает, "сколько каких букв было в пушкинской поэме".

Зощенко с недоумением отмечает, что "формальными подсчетами заняты десятки страниц прекрасных изысканий о Некрасове" Корнея Чуковского...

Особняком стоит статья молодого Зощенко о творчестве Тэффи.