Я медленно иду к воде, стараясь не намочить ноги, но мои кроссовки все же намокли, когда я опустила руки в воду. Для июля вода довольно прохладная, однако для меня, у которой вся кожа так и горит, это приятная прохлада. Если я заплыву далеко, где будет достаточно глубоко, смогу ли я успокоить ту часть себя, которая испытывает ненависть? Ту часть, которая может ударить?

Я не помню, когда это со мной произошло впервые, но помнит Джоли.

Я вздрагиваю от голоса Ребекки.

— Мама, — просит она, — расскажи, что случилось.

Я бы с радостью рассказала ей все, с самого начала, но есть вещи, о которых лучше помалкивать. Поэтому я рассказываю ей об обувных коробках и записях Оливера, о порванной коробке, о рассыпавшихся экземплярах китового уса, об испорченных документах. Я признаюсь в том, что ударила ее отца, но умалчиваю о том, что мне сказал Оливер.

У Ребекки вытягивается лицо, и я вижу, что она пытается для себя решить, верить мне или нет. Потом дочка улыбается.

— И все? Я-то думала, что произошло нечто поистине серьезное. — Она робко зарывается руками в песок и крутит между пальцами кусочек сухих водорослей. — Он это заслужил.

— Ребекка, это касается только меня, ты тут ни при чем…

— Но это правда, — настаивает она.

На самом деле с ней трудно не согласиться.

— И все же…

Ребекка садится на песок и скрещивает ноги по-турецки.

— Ты вернешься?

Я вздыхаю. Как объяснить, что такое брак, пятнадцатилетней девочке?

— Нельзя просто собрать вещи и сбежать, Ребекка. У нас с твоим отцом есть друг перед другом обязательства. Кроме того, я ведь работаю.

— Ты же заберешь меня с собой, правда?

Я качаю головой.

— Ребекка…

— Мама, все же очевидно. Тебе нужна свобода. — При этих словах Ребекка разводит руки в стороны. — Тебе нужна свобода, чтобы все обдумать. И обо мне не волнуйся. Все родители так поступают. Пытаются разобраться в себе. В этом возрасте многие разводятся.

— Это просто нелепо. Я не стану брать тебя с собой, даже если решусь уйти. Ты и его дочь. Ответь мне на один вопрос, — говорю я, пристально глядя на дочь. — Чем твой отец заслужил то, чтобы ты его бросила?

Ребекка поднимает камень — идеальный камешек, чтобы швырять в воду, и камешек подпрыгивает шесть, нет, семь раз.

— А чем он заслужил, чтобы я осталась? — Она смотрит на меня и вскакивает на ноги. — Поехали, — говорит она, — пока у нас фора и мы можем его перехитрить. Он ученый, отслеживать китов — это его работа, поэтому нам нужно в полной мере воспользоваться сложившимся преимуществом. Мы можем поехать куда угодно — куда угодно! — Ребекка машет в сторону стоянки. — Мы ограничены в средствах, поэтому нужно составить план трат. Я могу позвонить миссис Нитли в бассейн и сказать, что у меня мононуклеоз или что-нибудь в этом роде, а ты позвонишь директору школы и скажешь, что заразилась от меня. Я готова ко всему, пока мы будем ехать. Я боюсь только летать… — Она обрывает предложение хихиканьем, а потом падает на колени и ползет ко мне. — Что скажешь, мама?

— Я хочу, чтобы ты меня выслушала, и выслушала очень внимательно. Неужели ты не понимаешь, что сегодня произошло? Я… ударила… твоего… отца. Не знаю, откуда взялась эта злость и почему я так поступила. Я просто треснула его. И, возможно, опять смогу ударить…

— Нет, не сможешь.

Я шагаю вдоль пляжа.

— Я не знаю, что произошло, Ребекка, но я разозлилась не на шутку. Говорят, что подобное может случаться снова и снова; говорят, что это может периодически повторяться и передается по наследству. Ты следишь за моей мыслью? А если я по ошибке ударю и тебя? — Я выплюнула эти слова, словно камни. — А если я ударю своего ребенка?

Ребекка заключает меня в объятия, утыкается лицом мне в грудь. Я вижу, что она тоже плачет. Кто-то у волейбольной сетки выкрикивает:

— Да, приятель, это настоящая игра!

Я крепче прижимаю дочь.

— Я никогда не буду тебя бояться, — настолько тихо произносит Ребекка, что на секунду мне кажется, будто это шум моря. — Мне с тобой спокойно.

Я обхватываю ее лицо руками и думаю: «На этот раз я могу изменить ход событий». Ребекка обнимает меня, ее руки сжимаются в кулаки, и мне нет нужды задавать вопрос, что она так крепко держит: в своих руках моя дочь сжимает наше будущее.

— Я понятия не имею, куда ехать, — признаюсь я Ребекке. — Но твой дядя знает.

Когда я думаю о Джоли, забыть Оливера намного легче. Мой брат — единственный человек, которому я всегда могла доверить свою жизнь. Мы думаем одинаково, можем закончить мысль друг за друга. И поскольку он был рядом, когда все начиналось, он сможет меня понять.

Неожиданно я высвобождаюсь из объятий Ребекки и припускаю по пляжу, песок летит у меня из-под ног, как в детстве, когда мы играли с Джоли. «Можно убежать, но нигде не спрячешься», — думаю я. Да, но можно попытаться. Я чувствую, как воздух распирает легкие, в боку начинает колоть, и эта боль, эта удивительная знакомая физическая боль, напоминает мне, что, в конце концов, я все еще жива.