Александр решил снова уклониться от прямого ответа:

– Видите ли, Виктория, игра в Монику Левински, как вы изволите выражаться, очевидная гадость. Но мы же не вправе исключать, что между этими людьми – президентом и практиканткой – существовали не только порицаемые обществом отношения, но и такие, которые воспевают поэты. Наверное, не слишком уж они порочные создания.

– Моника здесь ни при чём, – сухо заметила настырная девица. – Это иносказание такое. Не называть же всякие мерзости своими именами.

– Ага, всё-таки – мерзости. Значит, вы подозреваете меня в намерении совершить мерзость. Как-то не очень любезно с вашей стороны, – перешёл в атаку Александр, воспользовавшись словесной небрежностью собеседницы.

– Вовсе нет, – ничуть не смутилась Виктория. – Зачем вы так плохо обо мне подумали? Просто мне хочется совершить честную сделку.

– И чем же, по-вашему, честная отличается от нечестной?

– Тем, что честную общество порицает, а нечестную нет, потому что её воспевают поэты, – сделанной усмешкой ответила девушка, показавшаяся в этот момент Александру не такой уж дурнушкой. Очевидно, мышцы лица, ответственные за улыбку, на мгновенье переменили его к лучшему.

Он отвлёкся, наблюдая изменение её внешности, и до него не сразу дошёл смысл сказанного. Впрочем, смысла и не было – был очередной вызов общепринятой морали.

– Если я не ослышался, вы ставите знак равенства между гадким и честным, с одной стороны, и романтическим и нечестным, с другой.

– Вы не ослышались.

– Как прикажете понимать?

– Очень просто. Если говорят: оближи мой ботинок – получишь сто долларов, то это гадко, но честно. Если говорят: я тебя очень люблю, но ты меня особенно возбуждаешь, когда лижешь мой ботинок – это романтично, но нечестно: тут ни любви, ни денег. Я давно уяснила: здоровый мужской инстинкт диктует желание поюзать каждую мало-мальски привлекательную женщину. Честность, по-моему, в том, чтобы не обманывать себя самого и не камуфлировать похоть под возвышенные чувства. Надо прямо говорить: да, я самец, а ты самка, мне тебя хочется, но не на всю жизнь, а на разок-другой, за это я могу дать тебе столько-то или сделать то-то и то-то, если ты согласна. Такой вариант я считаю честным. Но чаще бывает другой: крутят несчастной девушке голову, добиваются всего чего хотят, а потом заявляют, что больше от неё ничего не нужно, что она своё получила сполна, и они, мол, в расчёте. Романтики – выше крыши, но подлости – ещё больше, потому что самое дорогое для женщины – время, а его не компенсируешь ничем.

Боже, из каких книг она всего этого нахваталась? Ведь собственного опыта в восемнадцать лет – кот наплакал. Или специально учат их всякой дребедени в разных Ольгиных наставницы-доброхотки, пугая столичными сердцеедами?

– Хватит, Виктория, хватит. Послушай теперь, девочка, меня, – прервал её монолог Александр. После такого потока инфантилизма, хотя и облечённого во вполне зрелые словесные конструкции (лишь словечко поюзать напомнило влияние молодёжной субкультуры), он уже не мог обращаться к этому наивному, но очень самоуверенному ребёнку на вы. – То, что ты говоришь, напоминает (в памяти почему-то мелькнула странная на первый взгляд аналогия) пятилетний план развития народного хозяйства, по которому мы жили, когда ты пешком под стол ходила. Всё в нём вроде бы хорошо и грамотно, составлен он с любовью к стране и людям, но вот беда: то эти гады-учёные компьютеры изобретут, то сотовые телефоны, то видеомагнитофоны DVD-плеерами заменят, а в плане – сплошные пишущие машинки и чёрно-белые телевизоры с ручными переключателями. Неповоротливая промышленность и та год от года кардинально меняется. Ты же чувства человеческие хочешь до конца дней расписать. Так не бывает. Сегодня мне кажется, будто я полюбил эту женщину на всю жизнь, но завтра встречаю другую, а послезавтра бегу к первой, потому что мои чувства к другой оказались чисто платоническими. Вот почему интимные отношения людей не могут служить валютой при расчётах за услуги. Ты сейчас в таком возрасте, когда секс вымещает из головы всё остальное, и тебе кажется, будто и окружающие только и думают о нём. Это далеко не так. С возрастом человек охладевает к подобным занятиям, они приедаются, как и многое другое. И вообще эротический интерес порождён инстинктом продолжения рода, а когда долг перед природой исполнен – он заметно снижается. Возможно, ты думаешь, что расплатиться за долги можешь только собственным телом, воображая его сегодня самым дорогим своим имуществом. Так вот уясни себе, детка: мы живём в России, нам западный принцип «ты – мне, я – тебе», идущий ещё из Древнего Рима, в корне чужд. У нас есть свой: «ты – мне, я – другому, он – третьему, тот – тридцать третьему, а уж тридцать третий – тебе». Но даже если и непосредственно quid pro quo, то не сразу, чтоб должок поскорее спихнуть, а в нужную минуту. Ментальность народа, как известно, скрыта в его фольклоре. Вспомни сказку про Кощея Бессмертного. Что говорят разные звери, прося помощи у Ивана-царевича? «Я тебе пригожусь». И в критический момент выручают героя. Помогать надо тогда, когда это позарез необходимо. Если у меня есть возможность сделать добро – я его должен сделать. Тогда я получаю моральное право рассчитывать на ответную услугу. Неважно, с чьей стороны. Даже лучше, если происходит круговорот добра. Например, окрепнешь ты, станешь на ноги, отыщешь такую же смышлёную девчонку и поможешь ей, как однажды помогли тебе. Как знать, вдруг она окажется моей внучкой или правнучкой, которой сам я уже не смогу ничего сделать. Так и вернётся ко мне твой должок. Главное – носить его в сердце, а не стряхивать, как рукавицу. Желание за всё рассчитаться сполна и сразу – слишком простой уход от ответственности. Поэтому и не мечтай расплатиться со мной сегодня или завтра. Так легко не отделаешься! Твой долг отныне – нести эстафету добра. Россия наша, уж извини за высокопарность, стояла на этом и стоять будет. А всякие бартеры иноземные ты из головы выкини: они только для торговли годятся. Долг земной – это не товар.

Интересно, что она на это скажет.

– Ой, я вас, кажется, узнала. Вас раньше часто по телевизору показывали. Вы вроде бы депутатом были, – восторженно произнесла Виктория, и Александр испытал желанное чувство гордости за оставленный им в народной памяти след. Если даже девица, бывшая в ту пору подростком и жившая в провинции, помнит его интонации, манеру говорить, убеждать, значит, они чего-нибудь да стоят, значит, ещё пригодятся и востребуются. Нравоучитель в нём мигом отошёл на второй план, уступив место оратору, трибуну:

– Да, был. Моим словам доверяли миллионы людей. И ты должна мне доверять.

В этот момент за окном стало заметно темнее. Видимо, миновали какой-то подмосковный городишко и въехали в совершенно неосвещаемую полосу дачных посёлков. Из-за двери послышался голос проводницы:

– Санитарная зона кончилась. Туалеты открыты. Можно идти умываться.

– Наверное, пора укладываться, – сказал Александр. – Начнём с верха. Кто у нас наверху?

– Я, – бодро отозвалась Виктория.

– Тогда вперёд, на санобработку.

Пока соседка отсутствовала, он переоделся в пижаму и достал из чемодана туалетные принадлежности. Среди них и мыло, и полотенце, и даже туалетная бумага: казённое имущество ещё с советских времён вызывало у него брезгливое чувство, хотя в последнее время оно стало заметно лучше.

Вернувшаяся Виктория быстро, без помощи лестницы, взгромоздилась на верхнюю полку, где ей и в самом деле было удобней.

– Можно, я почитаю на ночь? – спросила она.

– Конечно. Мне это нравится вдвойне: во-первых, тогда смогу заняться тем же и я. Во-вторых, приятно встретить родственную душу, особенно среди современной молодёжи, не очень-то жалующей вниманием книги. Ты что читаешь?

Задавая этот вопрос, он внутренне сжался, ожидая услышать не вызывающее его уважения имя: ведь придётся признаться в невежестве – по-иному новое поколение и не воспринимает упорное нежелание старших знакомиться с современной белибердой. Ответ его удивил и порадовал:

– Бориса Васильева. «Глухомань» называется.

Этого автора он любил. И как писателя и как человека. Вышедший сравнительно недавно роман ему тоже нравился, хотя веяло от него полной безысходностью. Не мудрено, что угодливая и продажная критика его просто замолчала, словно не выплёскивал именитый мастер свою боль на книжные страницы. О всяких постмодернистских поделках трубят день и ночь, а серьёзного произведения не замечают. Ничего не поделаешь, вырвавшийся из бутылки джинн дилетантизма властвует теперь везде!