Шрифт:
Она выросла среди потомственных московских врачей, была всесторонне развита и за словом в карман не лезла. Явного лидера в их семье не было, хотя Фёдор в большинстве случаев предпочитал с женой не спорить и при разногласиях соглашаться.
Мать свою, болезненную, тихую женщину он помнил плохо. Перед смертью она произнесла загадочные слова:
– Когда исполнится тебе пятнадцать, попроси отца рассказать историю нашего знакомства.
Он стал приставать к отцу с вопросами задолго до пятнадцати. Они жили вдвоём, были очень близки, и постепенно в детской голове Фёдора отпечаталось кое-что из удивительной истории, которую надлежало хранить в тайне.
Отец перед войной работал вольнонаёмным водителем в северном лагере. В зоне он встретил заключённую с крайней степенью истощения и тайно, с большим риском вывез её в апреле 1941. Им удалось удачно скрыться, он женился, и мать в суматохе начала войны получила не только новую фамилию, но и поддельное имя. Федя родился в 1942 в Москве, где с матерью они проживали в отцовой коммуналке, пока тот был на фронте.
Федя, как и просил отец, держал язык на замке и впервые доверился только Маше, когда отца уже не стало.
– А как её раньше звали? Откуда она? – спросила поражённая Маша.
– Не знаю, – виноватым шёпотом ответил Фёдор, – вроде бы, из Ленинграда…
– Балда ты, Федя! Про родную мать ничего не знаешь. Чего же ты не спросил, когда взрослым стал?
– Я спрашивал! Отец боялся за меня очень. Время, знаешь, какое было? Опасался, что проболтаюсь. Потом, при Хрущеве, он меня в спецшколу устроил с языками, потом в МГУ поступил, потом на работу в Институт наш приняли. Знаешь, какие анкеты везде? Отец однажды так и сказал мне, если, мол, будешь всё знать, в анкетах обязательно напортачишь, позже расскажу. Он ведь сам у меня не очень грамотный, моими успехами дорожил, гордился. Всю жизнь на меня положил, горбатился на нескольких работах. Так и не женился второй раз… Сам-то он совершенно бесстрашным был, а за меня все время переживал.
– Ну а после? Когда ты уже старшим научным сотрудником стал?
– Что после, Маша? Потом пошли командировки, опять эти анкеты. Тебе легко рассуждать, всё у тебя с происхождением ясно… С нашей свадьбы я настаивать серьёзно стал, и он пообещал. Но не успел.
– Ты бы мне раньше всё рассказал, уж мне-то он полностью доверял.
– Да надо было… – совсем расстроился Фёдор.
– Совсем ничего не помнишь?
– Очень мало. Мама вообще замкнутой была. Один раз я забежал в комнату, а она вполголоса поёт по нотам. Я ещё удивился. Ладно бы слова были напечатаны, а там только непонятные мне тогда значки были.
Фёдор Иванович с детства знал, что в СССР дружба народов. Он не относился с подозрением, неприязнью или неприятием к людям других национальностей, но как-то естественно считал само собой разумеющимся главенство титульной нации. Так он был воспитан отцом. На простом примере какой-нибудь нелогичной будущей женитьбы сына тот бы сказал:
– Сынок, это твой выбор, спорить не стану. Но неужели ты не мог найти себе русскую девушку?
Здесь не было никакого квасного патриотизма, родители, его новая семья - все были русскими, друзья и товарищи подобрались такими же. Если и заходили иногда разговоры об инородцах, оскорбительные анекдоты про евреев или узбеков, он их не поддерживал и юмора такого не понимал. Конечно, он не мог не видеть актёров, юмористов, музыкантов, учёных с нерусскими именами, но относился к ним только как к талантам, независимо от имён или внешности.
С женой впрямую это не обсуждалось, но чуткая Маша уловила тенденцию во взглядах мужа и не упускала случая подтрунить над Федей за его «чрезмерно патриотические» настроения.
Как-то при случае она вдруг спросила:
– Интересно, почему полукровки становятся либо ярыми сионистами, либо слишком уж русскими?
– Кого ты имеешь в виду? – не понял Фёдор.
– Тебя, кого же ещё?
– А я тут причём?
– А ты в зеркало посмотри! Ты ведь маму свою совсем не знаешь…
– Я русский!
Позже, когда они смотрели фильм Балабанова «Жмурки», и там чернокожий бандит девяностых всякий раз, когда подельники называли его эфиопом, кричал: «Я русский!», Маша припомнила Фёдору. Эти два отчаянно убедительных слова стали для неё паролем, когда она хотела доказать мужу несостоятельность его «шовинизма».
В ординаторской подруга спросила Машу:
– Чего ты всё время цепляешься к своему Фёдору Ивановичу?
Маша стояла у зеркала и чистила свои белые, ровные зубы ниткой.
– К Феде? Как я к нему цепляюсь?
– У меня язык не поворачивается такого представительного мужчину Федей называть. Последний раз за столом, например, ты не дала ему рта раскрыть, упрекала, что он русских ставит выше других народов…
– Федя тут, в общем-то, не определяет. А тебе самой разве не обидно за Цинкера, который только и может быть нашим главным, а поставили тупицу Селиверстова? Разговор ведь про это был? Федя просто влез невпопад. Тоже мне знаток истории: «В российской медицине столько знаменитых русских имен…»