Директором там был молодой мужчинка, всего лет на десять старше меня. Он же руководил местным ансамблем. Звали Игорем, Игорёк такой под два метра ростом и в плечах ого-го. Игорёк ухватил меня за рукав и потащил на репетицию банды. Попросил подтанцовки сделать на все песни.

Послушала. Да, под такое можно что угодно, но не танцевать, о чём честно и сказала. Игорь не обиделся. Задумался. А потом спросил: «А что бы вот тебе понравилось? Что бы зажгло и танцевать захотелось?» С этой минуты начался наш плодотворный творческий союз. Нашли четырёх девчонок попсиховастее. Солировал Володька, сбежавший из Питера по непонятным причинам. Пел он божественно. Пил так же. Мы объездили с концертами всю округу. Были счастливы. Олька визжала от восторга, лезла на сцену, пыталась танцевать. Сашка злился, ревновал, но терпел.

Все музыканты, которые мне попадались, вовсе не дураки выпить. Некоторые любили травку, но с этими было неинтересно, трава мне не понравилась, и я примкнула к пьяницам.

Себеж – маленький, плохо снабжаемый городок. А прибарахлиться девчонкам хотелось. Нормальное такое желание, живое. За обновками ездили на базар в Великие Луки. Автобус отправлялся раным-рано, по темноте. Когда мы в очередной раз решили совершить набег на рынок, музыканты предложили: «Девчонки, вам же один хрен вставать рано. А Наташке так и ночевать тут. Пошли к нам. У нас бражка есть. Целая фляга». Как ни пойти? Пошли.

Закинув Ольку к бабуле, у которой снимали раньше домик, пришли в святыню пьяную, музыкальную. Комната большая, есть диваны, кресла, куча аппаратуры и душ, и клозет. В душе – фляга. Во фляге – брага. Сверху ковш эмалированный, на столе – алюминиевые кружки. Всё! Аля фуршет!

Попадав кто на диван, кто в кресло, мы начали уничтожать бражку. Ох, и вкусная она! Легко идёт, но быстро кончается. Где-то к полуночи выжрали всё. А что? Чего там пить? Нас, девушек, трое, да музыкантов четверо. Накушавшись, решили поспать. Я рухнула на диван, лицом вниз.

Разбудил меня клавишник Генка, уникальный мальчик с абсолютным слухом. Потряс за плечо. Я начала медленно поднимать и поворачивать к нему голову. Генка зарыдал и упал на пол. Тыкал в меня пальцем, закрывал свой рот ладошкой, одновременно приглашая всех разделить с ним его радость. Я села. Морда лица болела нестерпимо. Голова ясная. Ноги лёгкие. Чё ржут – не пойму. А в комнате творился полный дурдом. Ржали все, особо невыдержанные валялись на полу. И только я сидела на диване и вертела головой в поисках объекта веселья – поржать я люблю.

Наконец, кто-то дрожащей рукой протянул мне зеркало. Я посмотрела. Мама дорогая! Йокарный же ты бабайка! И далее длительно пи пи пи… Этого пером не описать, все сказки меркнут. Но я попробую.

Из зеркала на меня смотрело чудище дивного уродства. Волосы стояли перпендикулярно голове. Уши горели адским огнём. Глаз и носа не было. Негритянские губ утонули в луноликой красоте бражки. Я заржала, засучила ногами и застонала. Как?! Как я с такой красотой поеду?! Но ехать надо.

Конец ознакомительного фрагмента.