Шрифт:
Короче, согласилась я на встречу. В противоположность предыдущим своим свиданиям, явки которых назначались в статусных культурных заведениях, я, памятуя о том, как на опере Гергиева мой желудок урчал громче оркестра, предложила Вадику самое искреннее, чего хотела в тот момент. Давай просто где-то пожрём? Вот так, без малейшего желания понравиться. Он охотно согласился. Я подумала тогда: ну, может, хоть волосы бесплатно покрасит. Хочешь поменять жизнь, так сказать, поменяй причёску. Он и поменял. Хорошо, кстати, поменял, приняв прямо на дому. Усадил в кресло, жестом фокусника раскинул опавшую с шелестящим выдохом парикмахерскую мантию и сказал тоном конферансье, гордо и явно не в первые: “Добро пожаловать в салон Влада Тупикина”. В тот вечер я вышла из его квартиры с новым цветом волос, первыми предвестниками кондидоза и ясным знанием: “Теперь у меня есть парень”. Волнительных ощущений я по этому поводу никаких не испытала. Ну, разве что зуд в известной области.
Надо отдать должное, в освободившийся после потери Люськи паз моей и без того шаткой жизненной конструкции Вадик подошёл как влитой. Я бы, может быть, даже и научилась бы снова полностью функционировать и зажила бы нормальной жизнью, не случись как-то раз общажная тусовочка по случаю конца лета, возвращения из отчего дома и начала учебного года. Мы были довольно пьяны к тому моменту, как она подошла и сказала, что очень соскучилась. И хотя я не увидела в этом и намёка на раскаяние, мы обнимались и рыдали друг у друга на плече. Наверное, если бы в мире существовал чемпионат по самому ванильному перемирию, нам дали бы грамоту первой степени.
На следующий день наступила осень и трезвость. Они в совокупности проявили проблему. Да, я простила. Но расщелина недоверия оставалась. Из неё посвистывало и поддувало холодом. Новая страница нашей дружбы все не писалась – она как лежащая под копиркой впитывала и впитывала отпечатки предыдущей. Мне казалось, что она снова, вся такая сверкающая, прямо в уличных туфлях зайдёт в мою стерильно прибранную жизнь, натопчет, возьмёт, что нужно, и испарится. Поэтому я и не возражала против «Чайки». Я почему-то очень надеялась, что эта поездка поможет нам склеить то хрупкое, что осталось между нами. Что весь анамнез затерятся в шелухе памяти, и я перестану её ненавидеть, завидовать лёгкости нрава и раздражаться на постоянное желание кокетничать со всеми подряд. Что любой страх перестанет по инерции протаскивать меня сквозь все колдобины нашей сложной истории.
Но у меня не очень получалось. Ситуация особенно усугублялась тем, что в какой-то момент мне померещилась химия, якобы возникшая между ней и Антоном. Не веря голосу здравому, я слушала голос домыслов. А ему, голосу домыслов, ой как не нравилось, когда Антон как бы впроброс говорил “Весёлая у тебя подруга” или когда Люся пискляво, с интонированием тянула при встрече «Зааааай». Я чувствовала постоянные уколы ревности от каждого раза, когда он даже просто смотрит на неё, а наблюдение за их хихиканием в курилке рождало в области груди приставучее чувство назойливой тревоги.
Короче, в день, когда Люся предложила випассану, я решила пресечь дерущую душу рефлексию. Прямо на собрании, где обсуждались правила завтрашнего молчания. Именно там мною и было решено подсмотреть, а не с Люсей ли Антон так увлечённо весь вечер переписывается. Я встала за ним на расстоянии полуметра. И ни хрена, конечно же, не увидела. А потом придумала такой финт – навести на его телефон камеру и увеличить зум до х5. Стыдно, конечно, но что поделать. И вот, значит, стою я в беседке с телефоном, типа фоткаю. Руки трясутся, предельное палево. Приближаю. И вижу: действительно переписывается.
Только не с Люськой.
А с кем-то, кто записан у него в телефоне словом ЖЕНА.
Увиденное здорово выбило меня из колеи. И это даже несмотря на тот факт, что мы, получается, были на равных: оба в несвободе. И потому в тот вечер ни в какую «Акварель» я не пошла.
То есть пошла, конечно, в надежде, что будет свидание. Но он в тот вечер был особенно хмур и вообще не обращал на меня внимания. Тогда всласть прорыдавшись на море, я пошла спать.
Светлячком в непроглядной тьме мерцала одна лишь завтрашняя тишина.
Жена
Эту коварную поступь не спутаешь ни с чем другим. Тускнеющая палитра, ноты холода в ещё теплых ветрах и затихающие ребячьи голоса во дворе; будто кто-то легонько крутит тумблер громкости. Но это всё намёки, иносказания. Она уже идёт на встречу, будто бы просто в гости, с добрыми намерениями. Будто бы «да я просто спросить»; так, постою, покурю. И ей поверят, впустят; лишь потом заметят крадущуюся опасливо тень.
Но будет поздно.
Мы не успеем, никто не успеет, и она снова сделает с нами это; снова обманет как маленьких. Сто раз ведь проходили, и вот опять, на те же грабли. Каждый раз нежданно, каждый раз негаданно, но каждый год одно и тоже. То, чего начинаешь бояться еще в самом начале июня. То, чему пытаешься противостоять весь июль. То, из-за чего в тревожном ожидании проводишь весь август.
Осень убивает лето.
Убивает безжалостно, глуша воспоминания о заеденных комарами ногах, спокойном сне с открытым окошком, предрассветных глупостях и длинной секунде в ожидании волана с задранной головой. Убивает первым опавшим сухим листом и первым надкусом балконного яблока, досадно подгнившего внутри. Первыми неласковыми осадками, первой неуютной лужей под неосторожной стопой. А там и первым морозом, обдавшим дыханием стёкла.
Тепло, может, и посопротивляется нехотя, для порядка: подарит надежду в виде бабьего лета. Но это обманка, фикция, отложенная казнь. Потом то всё равно начнётся другая жизнь. Нескончаемый щедрый пир опустеет. Зелень, что бесстыже пёрла с самого начала мая из всех щелей и взламывала асфальт, сгниёт. Крапива не потянет за свободную брючину, не ужалит в уязвимое, не заставит выругаться солёным словцом. В голосах людей зазвучит металл: их жизнями снова начнут управлять органайзеры, списки, данные обещания и прочее высокопродуктивнее бездушие. Лестничный пролёт, который летом даётся легко, в три секунды, через ступеньку, а то и просто стремительно по перилам, станет унизительным испытанием: тело обрастёт новым жиром, слоями одежды, капустно; а под шапкой будет потно зудеть. Табло расписания трамвая будет врать, что нужный 26-ой придёт через 3 минуты, и эта тройка будет оставаться недвижимой, долго, бесконечно долго, пока мимо один за одним проползут 57-ой и N1. Сапожки прохудятся, захлюпают, заставят спрятать под диван все в разводах колготы. Придётся лезть на антресоль за зонтом, сушилками для обуви, шарфом, варежками – то есть, одной, конечно же, варежкой. Они не дадутся в руки сразу, до них надо будет прыгать, прыгать, прыгать. Они посыпятся как снег на голову. И снег на голову тоже посыпется. Улицы забьёт дорожью: они вспомнят про кислую изморось, чавкающую жирную грязь, беззвучно осевший туман. Время тоже потечёт иначе. Это летом минуты летят без оглядки на мировые часы. Иногда они несогласованно увеличивают ход до скорости х100, что и не понимаешь вовсе: это сейчас было или не было? А иногда, спасибо за это, милостиво останавливаются: замирают, наполняют мир застывшей негой. Но теперь они будут размеренными, монотонными, тягучими, невозможными. Небо погаснет, из него будет лить; всегда, каждый день, безостановочно. Но это даже хорошо, если в субботу или в воскресенье – идеальное алиби для затворничества и сна длиною в целый выходной. Лишь иногда поползёт по обеденной скатерти солнце, но солнце это будет – холодное и злое.