Шрифт:
— Прошу без политики! — заволновался директор.
Мой бывший учитель встал.
— Я не социалист, а социал-демократ. Прежде чем вступить в партию, я спросил у ее членов: будут ли здесь уважать мои убеждения истинного католика, мою преданность церкви? И получил ответ: партия с уважением относится…
— Довольно политики! — прервал его директор.
— …и вообще у меня в книге один из мальчиков мечтает стать священником, — закончил мой учитель.
— Вот именно! Именно когда мальчик решает стать священником! Тут только и проявляется ваше хваленое чувство локтя! — прокричала пожилая учительница.
— А что, разве у священников нет локтей?
— Нет! По крайней мере в вашем понимании! Нет локтей, которые служат для грубого подавления чувств, как справедливо заметил наш господин директор! — Она выдержала паузу и прошипела: — Материалист!
— Как бы то ни было, я не запрещаю учителям читать вашу книгу в классе. Кто собирается читать ее? — спросил директор.
Все сидевшие за столом отрицательно покачали головами. Мой учитель взглянул на меня, и на его лице было выражение ребенка, которого наказали по ошибке. Но я, как и все, покачал головой. По пути в буфет, куда мы всегда заходили после педсовета, он обратился ко мне:
— И ты тоже… от тебя-то я не ожидал…
— Дело в том, что меня еще не зачислили в штат…
— Хоть бы кто-нибудь меня поддержал. Это у меня-то нет чувства локтя! Вот послушай и скажи, есть тут чувство локтя или нет…
Мы сели за отдельный столик, подальше от остальных педагогов. Мой учитель открыл десятую главу книги.
Читая, он время от времени вскидывал на меня глаза.
— Ну как, ощущается? — спрашивал он.
Я кивал, и он, успокоившись, вновь принимался читать…
Луиджи Сантуччи
КАЗАНОВА
Перевод Л. Вершинина.
Крыши и дворы становились ночью владениями влюбленных котов. Тут можно было увидеть и здоровенных котов с кроваво-рыжей шерсткой, пахнувших сырым погребом, и коротколапых, мохнатых котов с отвисшим брюшком, и высоких, угловатых котов, чем-то напоминающих стулья. У одних были покрытые коростой и ободранные в боях уши, другие выглядели еще свежими, крепкими и только вступали в пору любви. Разницу в окраске скрадывала ночная тьма, и, хотя над прогретыми весенним солнцем дворами висела круглая луна, полусонным жильцам, которые чуть не нагишом стояли у окон за приоткрытыми ставнями, никак не удавалось разглядеть своего кота, поющего тенором или контральто.
Сами же голоса, дикие, леденящие сердце, доносились вполне отчетливо. Тем, кто позабыл, что любовь — исчадие ада, напоминали об этом в ночной тишине душераздирающие кошачьи серенады. Казалось, будто из адской бездны вырвались души грешников и под пронзительные звуки дьявольской скрипки принялись изливать свою боль и черную тоску, грозить кому-то чудовищной местью. Грациозные котята, которые так развлекают нас в гостиных, тоже зачаты в недрах языческих ночей, вобравших в себя величие греческой трагедии, красоту восточных рапсодий и фламандское неистовство полотен Босха и Брейгеля. Но вот наступает утро, все мгновенно стихает, и те же самые коты как ни в чем не бывало принимаются беззаботно облизывать во дворе свою шерстку.
Все жильцы знали, однако, что главным виновником ночных вакханалий неизменно выступает Казанова, рыжий кот синьорины Стезилеи Курти, самый наглый и удачливый соблазнитель в округе. Это циничное прозвище, Казанова, благочестивая синьорина Курти, учительница на пенсии, упорно отказывалась признавать и звала своего любимца женским именем Фуффина. Ведь два года назад приходский священник дон Вирджинио принес в старой треугольной шляпе котенка и, вручая подарок, клятвенно заверил, что это кошка. Но очень скоро вылезшая из треуголки Фуффина стала предпочитать молоку в блюдечке — требуху, а погоне за бумажной бабочкой, привязанной к нитке, — путешествия по водосточным трубам, жестокие схватки и бурные любовные приключения.
Незамужней и непорочной Стезилее Курти такое поведение Фуффины причиняло глубокие страдания. Ей даже казалось, что оно подрывает ее репутацию в кругу соседей, забывавших о сне в эти ночи кровавых поединков и пламенной любви, достойных пера Боккаччо. Тем более что героем всех этих приключений был ее любимец, чей голос звучал сильнее рога неистового Роланда. Именно Казанова первым подавал с водосточной трубы или с лестничной площадки сигнал всем бродячим котам квартала.
— Вы не видели мою Фуффину? — опустив глаза под вуалью, спрашивала синьорина Стезилея у привратницы, когда отправлялась в сумерки к мессе, и, не дожидаясь ответа, торопливо уходила.
Бедняжка буквально сгорала от стыда и еще плотнее куталась в свою кроличью шубку. Этой невинной ложью она, словно щитом, прикрывалась от чужих наветов: просто грешно ставить под сомнение слова приходского священника.
Но «Фуффина», наперекор уверениям дона Вирджинио, вновь и вновь становилась отцом всего, или почти всего, кошачьего потомства в пределах по крайней мере пяти ближних дворов. Казанова неизменно оставлял свой фирменный знак: котята были огненно-рыжие, с палевыми полосами.