— Этот? — спросила Люсиль, посмотрев на Мадлен.

— Этот. Я думала, думала, да, этот.

— А вы знаете, что у нас живет немецкий офицер?

— А где они не живут? И потом, офицер, наверное, все больше сидит у себя в комнате? И еще мне сказали… простите, мадам Люсиль, мне сказали, что немецкий офицер в вас влюблен и вы из него веревки вьете. Я вас не обидела, нет? Что здесь такого особенного? И дурного ничего нет, они такие же мужчины, и к тому же у нас скучают. Вот и можно сказать офицеру: «Не хочу, чтобы ваши солдаты меня тревожили. Согласитесь, их появление у меня выглядело бы странно. Вы же понимаете, я никого не прячу. Зато при одной мысли об их появлении умираю от страха…» В общем, мало ли что может наговорить женщина. А дом у вас такой большой, такой пустынный, в нем нетрудно сыскать где-нибудь уголок, тайничок. Это и будет шанс на спасение. Единственный шанс! Конечно, вам есть что мне возразить: если все откроется, вы рискуете оказаться в тюрьме… или даже страшнее — рискуете жизнью. С этих варваров и такое станется. Но если француз не поможет французу, кто же нам поможет? У Луизы детишки, она и то не боится. А вы одна.

— Я не боюсь, — помедлив, отозвалась Люсиль.

Она размышляла: у них ли в доме, в любом другом месте — Бенуа грозит одинаковая опасность. «Рисковать собственной жизнью? Ради… Понятия не имею, ради чего, но я это сделаю, — поняла Люсиль с внезапным чувством безнадежности. — А ради чего, не имеет никакого значения». Она вдруг вспомнила июнь сорокового года (неужели с тех пор прошло два года?) — тогда среди ощущения гнетущей опасности и всеобщей паники она тоже не думала о себе. Плыла заодно со всеми по течению, как плывут по течению мощной реки.

— В доме еще живет моя свекровь, но она ничего не заметит, она не выходит из своей комнаты. Еще у нас Марта.

— О, мадам! Марта своя. Она двоюродная сестра моему мужу. В семье можно доверять друг другу, Марта не проболтается. А где его можно спрятать?

— Думаю, в синей комнате рядом с чердаком, когда-то она была игровой, и там есть что-то вроде алькова… Но… не стоит обольщаться, голубушка Мадлен. Если судьба против нас, немцы найдут Бенуа здесь точно так же, как в любом другом месте, но, если Господь Бог захочет, ваш муж спасется. Во Франции, как вы знаете, уже бывали случаи, когда убивали немецких солдат и виновных не находили. Мы постараемся как можно лучше спрятать вашего мужа и… будем надеяться, не правда ли?

— Да, мадам, будем надеяться, — подхватила Мадлен, и слезы, которых она не могла больше сдерживать, хлынули у нее из глаз.

Люсиль обняла ее за плечи и поцеловала в мокрую щеку.

— Идите за ним и возвращайтесь через лес де ла Мэ. Дождь льет по-прежнему, и в лесу вы не встретите ни души. Остерегайтесь всех — французов точно так же, как немцев, поверьте мне. Я буду ждать вас у садовой калитки и предупрежу Марту.

— Спасибо, мадам, — пролепетала Мадлен.

— Бегите как можно быстрее. Спешите, спешите.

Мадлен бесшумно открыла дверь и проскользнула в пустынный мокрый сад, где тихо плакали деревья. Час спустя Люсиль впустила Бенуа в маленькую, покрашенную зеленой краской дверь, выходившую на опушку леса де ла Мэ. Гроза стихла, но ветер дул по-прежнему.

Из своей комнаты мадам Анжелье-старшая услышала громкий голос полицейского на площади мэрии.

— Всем! Приказ комендатуры! — кричал он.

В окнах появились встревоженные лица. «Чего эти опять надумали?» — спрашивали с ненавистью перепуганные горожане.

Их страх перед немцами был так велик, что, даже узнав, что комендатура голосом полицейского приказывает уничтожать крыс или в обязательном порядке делать прививки детям, люди не успокаивались. Они словно бы не верили тому, что слышали собственными ушами. И после того, как барабан умолкал, осведомлялись у более образованных — аптекаря, нотариуса, шефа жандармов, — что же все-таки требуют от них немцы.

— А еще чего? Только прививки и всё? Может, им еще чего-то от нас надо? — взволнованно уточняли обыватели, а потом, постепенно успокаиваясь, перешептывались: — Ну, хорошо, ну, ладно. Только хотелось бы знать, какое они имеют право вмешиваться…

На самом деле они хотели сказать: «Это наши крысы и наши дети. Какое право имеют немцы расправляться с нашими крысами и делать прививки нашим детям? Это что, их касается?!»

Те немцы, которые в то время тоже оказывались на площади, принимались объяснять:

— Все будут теперь здоровы — французы, немцы…

С притворным смирением («Ох уж эти рабские ужимки», — подумала старшая мадам Анжелье) крестьяне торопливо подтверждали:

— Ясно, ясно… Хорошо, хорошо… В общих, так сказать, интересах… Понятно, понятно…

И, вернувшись домой, все как один бросали крысиный яд в печку, а потом спешили к доктору и просили «не колоть мальцу вакцину, потому как он только-только оправляется от свинки», «потому как ослаб от плохого питания». А кое-кто заявлял с полной откровенностью: «Да пусть один-другой переболеют, немцы скорее от нас сбегут».