Маринка хныкала всю ночь. Может быть, простудилась, мы слишком долго гуляли вчера, у нее носик был совсем холодный, когда вернулись. И еще перепад температуры, я так и не смогла как следует отрегулировать калорифер. Сейчас, например, холодно, и не хочется вылезать из-под одеяла, насколько проще оно было с круглой печкой на треножнике — раздуть угли, подбросить дров… Надо, чтобы Михайль включил на полную, где он там?

Где Михайль?!

Взвилась пружиной, болезненно, как ожог, ощущая всей кожей пустоту и холод постели. В детской кроватке ровно, чуть громче обычного посапывала Маринка, а его не было. Вечером был, заснул рядом, и горячая рука расслабилась и потяжелела у меня на животе, и ночью, когда я вставала к маленькой, ворочался и что-то неразборчиво ворчал сквозь зубы, а сейчас — нет… и это все, навсегда.

Я чересчур быстро к нему привыкла, отвлеклась, перестала его придумывать — и вот он исчез так же легко и бесповоротно, как пропали в метели ненужные больше Пашка с Яром. Но ведь он нужен? Я же не могу без него?!.

— Тебе кофе в постель, Чернобурка?

Он заглядывал в приотворенную дверь, взъерошенный, в халате, щурился, улыбался:

— Или все-таки в чашку?

Палец к губам, страшные глаза, жест в сторону кроватки: разбудишь! Михайль осекся, прикрыл пальцами губы, как если бы только что солгал. Кутаясь в одеяло, я проартикулировала чеканным шепотом:

— Отопление подкрути. Холодно.

— Ага.

Михайль исчез, скрылся, не успела я подосадовать: черт, надо было попросить его разобраться с этим, ритмично стучащим на ветру. Вставать по-прежнему было холодно, но и лежать в огромной пустой постели — невыносимо, и утро уже уходило между пальцев, ничто никогда не раздражало меня сильнее, чем бесцельная потеря времени. Поднялась рывком, запахнув одеяло на груди и, волоча его за собой, как плащ, подошла к окну.

За стеклом висела серая мерзость, даже не туман, своим дымчатым флёром облагораживающий очертания, а так, неопределенная муть. Растаявший пруд лежал среди ноздреватых берегов старого снега асфальтовой лужей без блеска и движения; впрочем, иногда по ней пробегала мелкая, как озноб, мимолетная рябь. Похоже, гулять мы сегодня не пойдем. Там, снаружи, вообще совершенно нечего делать. На целый день вперед, и хорошо, если на один.

Склонилась над Маринкой; ее носик посвистывал в такт ветру, словно чуть слышная, какая-то дополнительная скрипка. Не было бы температуры… Нагнуться внутрь кроватки так, чтобы дотянуться губами до лобика, оказалось неудобно и трудно, перекладина упиралась в грудь, и еще эти колесики, попробуй их зафиксировать на месте…

— Я на максимум поставил! — жизнерадостно сообщил Михайль, и Маринка вздрогнула, скривилась, расплакалась раньше, чем проснулась. Я подхватила ее на руки, поцеловала наконец-то в лобик — вроде бы нормальная, но лучше все-таки померить — и, укачивая, гневно обернулась.

Виновато пожал плечами:

— Ей же все равно есть пора.

И никакого кофе он, разумеется, не принес. Ради бога, сварю сама, но трепаться-то было зачем?!

— Да, наверное. Покачай ее, я на кухню.

— Давай сюда.

Я передала ему маленькую, перелезла из одеяла в халат (кажется, действительно становилось теплее) и, уходя, остаточным спинным слухом уловила, что Мариша уже не плачет, что она мгновенно успокоилась у него на руках — и это почему-то было точно так же неправильно, как пустая постель с утра и непрерывный свист холодного весеннего ветра за окном.

После ее и нашего завтрака, такого необременительного и быстрого со всеми этими жужжащими и перемигивающимися огнями таймеров благами цивилизации, вдруг оказалось, что уже полдень, сумеречный, серый, неотличимый от раннего утра, — но где оно, это утро, куда, на какие такие дела оно ушло, просочилось до капли? Время совсем не то, что кажется, да, я знаю, я помню. Но надо же что-то делать, как-то договариваться с этим внезапно спрессовавшимся и в то же время пугающе пустым и бессмысленным временем…

Резким четырехкратным звуком, перекрывая фон ветра, отозвался электронный градусник под теплой детской ручкой. Тридцать шесть и девять. Если поставить такую цель, можно додержать до тридцати семи и получить законное право нервничать. Где, хотелось бы знать, берут врача на этой станции Поддубовая-5?.. Хороший вопрос, а главное — своевременный. Посмотрела на термометр еще раз. Тридцать шесть и девять, слава богу. Правда, до вечера еще… далеко?

— Михайль!

Он не отозвался, и снова обожгло внезапным, непоправимым: отвлеклась, отпустила, не удержала!!! Прекрати, не гони ерунду, где его носит, черт возьми?!

— Чего тебе?

Отозвался издалека, из-за стенки, из кабинета. Не соизволил подойти. Ладно-ладно. Я уложила сонную Маришу, несколько раз повозила туда-сюда ее кроватку — спит? — и бесшумно вышла из спальни.

Михайль сидел за компьютером. Сосредоточенный, подавшийся вперед, похожий на озабоченную нахохлившуюся птицу. Периодически шевелил мышь и снова замирал перед монитором, глядя вперед пристально, задумчиво, творчески. Трогательный настолько, что я улыбнулась, подошла на цыпочках и тайным, нежным, юным движением закрыла ему глаза.