— Может, вы хотите взглянуть, судья Уинстон? — произнес он.

— Что это? — спросил Жук.

— Загляните внутрь, сэр.

Я промолчал. Жук взглянул внутрь пакета.

— До меня что-то не доходит, — сказал Жук. — Что это, сержант?

— Мусор, — ответил шпик. — Обыкновенный мусор. Но когда детектив Шерли попробовал забрать у задержанного пакет, тот сшиб с ног детектива.

— Он сшиб полицейского с ног? — спросил судья.

— Да, сэр.

— Тсс! — зашипел я.

Ирландец покосился на меня и продолжил:

— Я подумал, что вам не помешает взглянуть. Задержанный придавал значение содержимому пакета. Вы понимаете, судья? По-моему, это — важная улика.

— Спасибо, сержант! Вы правы, это — важная улика.

Шпик кивнул и вышел.

Судья посмотрел ни меня. В его облике снова появилось что-то судейское.

— Эдди! — сказал он. — Зачем ты таскаешь с собой дерьмо?

— Это противозаконно?

— Прекрати огрызаться. Я просто спросил, зачем тебе мусор.

Я долго думал, как бы получше ответить. Принятое раньше решение быть всегда искренним налагало обязательства: я собрался с мыслями и приготовил правдивый отчет о пакете. Я думал, неужели я снова должен подетально описать появление на сцене коричневого пакета с мусором? Если и объясню что и как, то прояснит ли это обстоятельство что-нибудь вообще? Мое резюме прозвучало следующим образом: «Я, наверно, не смогу объяснить, ваша честь, почему я таскаю с собой пакет».

Повисла пауза. Затем он обнял меня и сказал:

— Далось же тебе это «ваша честь»! Одна поэзия. Слушай, может, тебе отдохнуть. А завтра — утро вечера мудренее — все и решишь. И про две работы, и про все остальное.

Я встал.

— Жук! — объявил я. — Спасибо. Я первый раз в жизни ощущаю себя самим собой. Со мной абсолютно все в порядке. С ума сошел весь остальной мир, а я — здоров. А теперь, обращаюсь как задержанный к судье, — ты арестуешь меня?

Его глаза опечалились. В них мелькнула забота обо мне.

— Нет, — сказал он. — Зачем? Ты свободен.

— А как мне отсюда выбраться?

— Я провожу тебя к черному входу.

Он потянулся в шкаф за мантией.

— Боюсь, что без мантии они просто не впустят меня обратно.

Он рассмеялся. Я тоже. Он посерьезнел и предложил:

— Одну на дорожку?

— Мне хватит, — ответил я. — Я — в норме.

— Ну тогда за старые, добрые времена!

— Вот за старые выпью!

Он разлил виски.

Десять быстро пробежавших месяцев я был членом коммунистической партии США. Когда я приходил в их штаб на 12-й улице с отчетом о работе моей группы (состоящей из партийцев-газетчиков, писавших речи в духе Народного фронта и статьи для партийной прессы), человеком, контактирующим со мной по этим вопросам, был Бенни Уайнштейн. Его кабинет был на девятом этаже. В нем было что-то ущербное для истинного борца; даже тогда это было заметно. Поэтому меня не удивил тот факт, что Бенни так и не поднялся в своей коммунистической карьере выше того места. Для дней Народного Фронта он подходил — все еще были дружелюбны. После войны, когда атмосфера сгустилась и налилась ненавистью, он выпал из роли.

Для меня, фронтовика, после разгрома фашистов компартия значила ноль. Я хотел наверстать упущенное, хотел жить для себя. Я так и жил; с этой точки зрения, он, видимо, тоже времени не терял.

— За старые времена! — поднял он тост. — За настоящее время!

Мы выпили. Он поставил бутылку за своды юриспруденции и показал, куда идти. Мы прошли по коридорам, мимо каких-то людей. Черную мантию уважали. Судья только кивал и хмыкал, никого не удостаивая полноценным ответом. Маска властности на его лице читалась четко.

Проходы через подвал были достойны кисти Хоппера. Лампы без абажуров еле светили. Обитатели подвала, все каким-то образом связанные с отправлением правосудия, казались наркоманами. Они стояли через интервалы, не поддающиеся ни логике, ни фантазии. Источник отопления здания, наверно, был еще ниже, под землей, потому что подвал напоминал баню. Комнаты для полицейских были не лучше камер для задержанных. И те, и другие были одинаковыми.

Судья открыл дверь черного входа. На улице еще моросило.

— Паршивая ночка! — процедил он.

Затем обеспокоенно взглянул на меня.

— В семье нелады? Вспоминаешь старые деньки, а-а? Правильно?

Он не спрашивал, он вымаливал ответ. Как же неустойчиво он ощущает себя в шкуре судьи, подумал я.

— Ты ведь знаешь, — продолжил он, — как нас мало осталось.

— Кого нас?

— Нас — старых бунтовщиков.

Мы постояли, глядя на сито дождя. Он, наверно, думал: а что я думаю о нем? Но когда я посмотрел на него с опаской, он неожиданно улыбнулся:

— Куда направишься, старик?

— Приткнусь куда-нибудь! — сказал я. — Если хватит сил.

— Каждый год все хуже и хуже? — хохотнул он и добавил: — Жаль, не могу пойти с тобой — нет, не напиться, хотя и хочется, знаешь, чтоб все в тартарары! Я имею в виду, что вот, мы встретились и столько старого вспомнили!

Я вспомнил его жену. Она была костром его семьи. Дважды была на Кубе, первый раз с Клиффордом Одетсом, в тот месяц — его боевая подруга, второй раз одна, на свой страх и риск. Там, на острове, она и собиралась остаться и даже стала soldadera одному из парней, воевавшему в горах, — это было еще задолго до Кастро. Парня поймали и расстреляли батистовские ублюдки… Или я напутал? Расстреляли ли его вообще? Я не помнил.