На борту ее был человек, носивший то же имя, и он улыбнулся. Мистер Эронсон прислушивался к тому, как струится вода под килем его корабля.

И сквозь журчание воды прорвался гул - это прибыл аппарат на воздушной подушке - и треск - это подкатил мотоцикл, - а из поднебесья, как по волшебству, привлеченные блеском воды в старом канале, через горы слетались люди-оводы с реактивными двигателями за плечами и зависали на месте, будто усомнившись, что столько жизней могли столкнуться здесь по воле одного богача.

А богач с хмурой усмешкой обратился к ним, своим чадам, предлагая укрытие от жары, еду и питье:

– Капитан Уайлдер! Мистер Паркхилл! Мистер Бьюмонт!..

Уайлдер посадил свой аппарат.

Сэм Паркхилл бросил свой мотоцикл - он увидел яхту и тут же влюбился в нее.

– Черт возьми!
– воскликнул Бьюмонт, профессиональный актер, один из стайки людей в небе, порхавших, как пчелы на ветру.
– Я не рассчитал свой выход. Я явился слишком рано. Нет публики!..

– Призываю вас аплодисментами!
– крикнул в ответ богатый старик и захлопал в ладоши. Затем добавил: - Мистер Эйкенс!..

– Эйкенс?
– переспросил Паркхилл.
– Знаменитый охотник?

– А кто же еще!..

И Эйкенс спикировал вниз, словно намереваясь схватить их всех хищными когтями. Он и сам себе казался похожим на ястреба. Жизнь, полная приключений, отточила его и выправила, как бритву. Падая, он будто разрезал воздух, грозным, неотвратимым возмездием обрушивался на людей, не причинивших ему ни малейшего зла. Но за мгновение до катастрофы он резко затормозил и с легким свистом, преодолев себя, коснулся мраморной пристани. Узкую его талию стягивал патронташ. Карманы у него топорщились, как у мальчишки, совершившего набег на кондитерскую. Не составляло труда догадаться, что он весь начинен сладостями-пулями и деликатесами-гранатами. Своевольный ребенок, он сжимал в руках диковинную винтовку, казалось, только что оброненную Зевсом-громовержцем, однако с маркой "Сделано в США". Лицо его загорело до черноты, а глаза, зеленовато-синие кристаллы на морщинистой от солнца коже, светились сдержанным любопытством. Выпуклые мускулы африканца обрамляли белую фарфоровую улыбку. Планета едва не застонала, когда он дотронулся до нее.

И два новых мотылька, два нелепых создания, затрепетали опасливо на ветру.

Богач был вне себя от восторга:

– Гарри Харпуэлл!..

– Воззрите на ангела Господня, пришедшего с благовестом!
– продолжал парящий в небе.

– Он опять пьян, - прокомментировала женщина. Она летела впереди и не оглядывалась.

– Мигэн Харпуэлл, - произнес богач тоном антрепренера, представляющего свою труппу.

– Поэт, - сказал Уайлдер.

– И акула, жена поэта, - пробормотал Паркхилл.

– Я не пьян!
– крикнул поэт ветру.
– Я просто весел... И тут он низвергнул ливень смеха, и все, кто был внизу, чуть не подняли руки, заслоняясь от потопа.

Поэт снизился, как толстый надувной змей, и, жужжа, пронесся над яхтой. Жена поэта поджала губы, а он сделал движение, будто благословил всех, и подмигнул Уайлдеру и Паркхиллу.

– Харпуэлл!
– воскликнул он.
– Это ли не имя, достойное величайшего из поэтов нашей эпохи! [Harpwе11- примерно сладкозвучный родник (англ.)] Поэта, которому она тесна и который всей душой в прошлом таскает кости из гробниц великих писателей, но летает на этой самоновейшей кофейной мельнице, на этом чертовом ветрососе, и призывает сонеты на ваши головы... Мне жаль наших прежних простодушных святых - у них ведь не было таких вот невидимых крыльев, на которых они взвивались бы ввысь, кружили и реяли с псалмами или проклятьями. Бедные бескрылые пташки, обреченные прозябать на земле! Только гений их мог воспарить. Только муза могла познать сладкие муки воздушной болезни...

– Гарри!
– позвала жена с причала, закрыв глаза.

– Охотник!
– вскричал поэт.
– Эйкенс!.. Вот вам самая крупная дичь на свете - летающий поэт. Я обнажаю грудь. Сбрось меня наземь, как Икара, пусть в стволе твоего ружья зажжется солнечный луч! Запали пожар, чтоб небо перевернулось и хлеб, воск и ладан в единый миг обратились в деготь... Внимание, целься, пли!..

Охотник в шутку поднял винтовку.

Тогда поэт рассмеялся еще мощнее и действительно обнажил грудь, рванув рубаху.

Но в эту секунду на канал спустилась тишина.

Показалась женщина. За ней шла служанка. И нигде не видно было никакого экипажа, и почти верилось, что они долго-долго брели с марсианских гор и только сейчас приостановились.

Сама тишина приковывала внимание к Каре Корелли, придавала особое достоинство ее появлению.

Поэт прервал свои излияния и приземлился.

Вся компания смотрела на Кару Корелли - и та смотрела на них, но не видела их. Одета она была в черный облегающий костюм в тон волосам. Походка ее доказывала, что эту женщину всю жизнь понимали с полуслова, и с тем же спокойствием, с каким шла, она остановилась к ним лицом, будто ожидая, кто первый шевельнется без приказа. Ветер играл ее волосами, ниспадающими на плечи.

Поразительнее всего была бледность ее лица. Казалось, именно эта бледность, а не глаза сверлит их в упор.

Затем, не проронив ни звука, женщина спустилась на яхту и села впереди, как носовое украшение, знающее себе цену и место.

Минута тишины миновала.

Эронсон пробежал пальцами по отпечатанному списку гостей.

– Актер, красивая женщина - и тоже актриса, охотник, поэт, жена поэта, командир звездолета, бывший инженер... Все на борт!

На кормовой палубе просторного своего корабля Эронсон развернул связку карт.