Эти талантливые театральные коллективы развили непрекращающуюся по сей день традицию актерских «капустников».

А иногда остроты артистов становятся просто крылатыми, обретают ореол легенды.

Известно замечательное остроумие Фаины Георгиевны Раневской: «Сняться в плохом фильме — все равно что плюнуть в вечность»; «Талант — это бородавка: у кого-то она есть, у кого-то нет!». А в конце жизни она говорила: «Я стала такая старая, что начала забывать свои воспоминания».

Да, и в жизни, и на сцене острое словцо всегда в цене.

В свой бенефис знаменитая Екатерина Семенова надумала сыграть вместе с оперной певицей Софьей Самойловой в комедии И. Крылова «Урок дочкам» главные роли. В ту пору они обе — матери семейства в почтенных летах и телах. По окончании комедии драматурга спросили его мнение. «Что ж,— отвечал он,— обе как опытные актрисы сыграли очень хорошо. Только название комедии следовало бы поправить: это был урок не дочкам, а бочкам».

Когда в Александринском театре готовились к предстоящим гастролям знаменитого М. Щепкина, актер Боченков, игравший те же роли, что и Щепкин, и очень боявшийся соперничества, мрачно шутил: «В Москве дров наломали, а к нам щепки летят».

Однажды за кулисы Александринского театра зашел Николай I в сопровождении адъютанта. Им навстречу попался знаменитый трагический актер В. Каратыгин.

— Послушай, Каратыгин,— сказал царь,— говорят, ты хорошо представляешь лица. Изобрази-ка меня.

— Не смею.

— Я приказываю!

— Приказания Вашего Величества исполняются неукоснительно,— по-гвардейски отчеканил Каратыгин.

Тут же он стал в соответствующую позу, вскинул голову, глаза его стали оловянными. И голосом царя небрежно через плечо бросил адъютанту:

— Послушай, пошли-ка актеришке Каратыгину корзину шампанского.

Довольный царь рассмеялся и изрек:

— Быть по сему.

Наутро актеру на дом была доставлена корзина шампанского.

Выдающийся негритянский актер Айра Олдридж обладал бешеным темпераментом. Его коронной ролью был Отелло. В финальной сцене он так «накалялся», что у него изо рта шла пена, а глаза наливались кровью. Исполнительницы роли Дездемоны панически боялись играть с ним.

Известный театрал Стахович спросил Олдриджа, как прошли его гастроли в Москве с Никулиной-Косицкой — Дездемоной. Олдридж ответил, что она очень нервничала и добавил: «Все эти слухи сильно преувеличены. Я сыграл Отелло более трехсот раз. За это время задушил всего трех актрис, зарезал, кажется, одну. Согласитесь, что процент небольшой. Не из чего было так волноваться вашей московской Дездемоне».

Известный английский драматург Шеридан позволил себе в одной из пьес довольно резко отозваться о деятельности парламента. В наказание за это его заставили явиться в парламент, встать на колени и принести публичные извинения. Шеридан исполнил этот приговор, но, поднимаясь с пола и отряхивая платком одежду, воскликнул: «Боже, какая здесь грязь!»

За кулисы к В. Каратыгину зашел некто Сорокин — автор посредственных пьес, не имевших на сцене успеха,— и сказал:

— А помните ли вы мою драму, в которой и сами принимали участие?

— Это какую? — насторожился Каратыгин.

— «Царскую милость»,— с гордостью произнес автор название своего «детища».

— Ну, еще бы, мой друг,— сказал Каратыгин,— конечно, помню... Я ведь злопамятен.

Замечательный актер Московского Малого театра В. Живокини играл в очень скверной пьесе «За-зе-зи». По ходу действия он должен посмотреть в лорнет и увидеть... Алжир. Актер смотрит в лорнет и вместо: «Я вижу Алжир» — произносит: «Я вижу Москву, театр, бенефис Живокини. Играют «За-зе-зи». Какая же это мерзость!» Публика в восторге, пьесу снимают с репертуара.

Провинциальный артист К. играл пьесу в стихах, совершенно не зная текста. Несмотря на усиленные старания суфлера, во время действия произошла длительная заминка, грозившая срывом спектакля. На К. стали махать руками, он понял, что его герою пора уходить со сцены и со словами: «Возьму я свою ролю и уйду я в эту дверю» — величественно удалился.

Артистка Императорских театров Елизавета Ивановна Левкеева была на редкость остроумной. Ее каламбуры и остроты ходили по столице и дожили до наших дней. Однажды Левкееву спросили: «Что представляет из себя женское платье?» Она ответила не задумываясь: «Репертуар немецкого драматурга Зудермана: «Честь», «Родина», «Счастье в уголке»; а иногда, впрочем, всего одну пьесу Островского — «Доходное место».