Я пошёл следом и наблюдал, как он промывает плёнку и смотрит на то, что получилось. Смотрит и хмурится.

– Так, первый снимок у нас всё-таки засвечен, сейчас посмотрим второй.

Говорил он легко, не подозревая, что для меня значат эти снимки. Мне, как назло, ничего не было видно, я напрягся. А вот главный редактор долго смотрел на плёнку, потом вздохнул и повернулся ко мне.

– Егор, извини… – растерянно пожимал плечами фотограф.

У меня внутри всё оборвалось. Накаркал главред, и второй снимок тоже оказался засвеченным?

– Что там? – я подошел и выхватил мокрую пленку у него из рук.

– Егор, извини… – редактор медленно покачал головой и отрезал, как лезвием. – Но такое я печатать не буду!

– Какое такое? Засвечены? – нахмурился я, пытаясь разглядеть на просвет и найти нужный кадр.

– Такое! – и Вениамин Лютикович возмущённым жестом ткнул в то, что было запечатлено на втором кадре от начала плёнки.

Лично для меня – ничего удивительного, а вот моего собеседника заметно напрягал вид ветерана труда в трусах.

– Мужика в одних трусах… – пояснил он, процеживая слова через стиснутые губы, как через ситечко.

Затем вдруг замер, дёрнулся вперед, пригляделся и воскликнул:

– Погоди, так это ж наш ветеран труда!

Повисла неловкая пауза. Журналиста можно было понять, но и меня тоже. В принципе, я никого не обманывал, и сказал, что возьму фотоаппарат, чтобы использовать его в личных целях. Просто не уточнил, в каких.

По лицу журналиста можно было прочесть, как в голове происходит мыслительный процесс. Он пытался осознать, как вообще фотография полуобнаженного работника попала на его фотоаппарат. Нет, как попала – оно, по большому счёту, понятно, но вот для чего эта фотография мне, главред никак не мог для себя объяснить.

– Ты чего, совсем сдурел? – наконец, видимо, так и не найдя объяснения, выдал он. – Ты что вытворяешь? Геннадий Данилович – заслуженный человек, я о нём буду статью в еженедельнике выпускать, а ты…

Он запнулся и тяжело вдохнул воздух через ноздри, на которых даже проявились сосудики. Я, дабы малость сбавить драматизма, решил пошутить.

– Ну, может, он не против был. И вообще, чем не репортаж – один день из жизни нашего ветерана. От и до.

Судя по тому, что у главреда начал дёргаться глаз, шутку он не оценил. А потом вовсе выдал:

– Не знал, что ты таким увлекаешься, Егор, – сказал он чуть ли не замогильным голосом.

Понятно, мой юмор не сработал. Придётся рассказывать журналисту, для чего я сделал эту фотографию – и почему её нельзя просто выбросить.

– Давай-ка присядем, – спокойно сказал я. – Мне надо кое-что тебе рассказать.

Он посмотрел на меня с сомнением, но поговорить согласился. Мы сели за стол, только главред сделал это, охая и ахая, и то и дело качая головой. Надо было срочно исправлять ситуацию, пока он ещё хотя бы слушает, а не выволок меня за шкирку и не запер дверь.

Он с шорохом подвинул к себе пепельницу. Та уже была настолько забита, что напоминала ощетинившегося ежика, но хозяина кабинета это ни чуточки не смущало. Он вытащил пачку сигарет из нагрудного кармана, закурил и продолжил стряхивать пепел в “ежика”.

– Очень надеюсь, что ты найдёшь нужные слова, чтобы мне все объяснить.

Придётся постараться. С другой стороны, Вениамин Лютикович ведь – пресса? Вот и хорошо. Я принялся рассказывать подробно и с самого начала. Я поведал, как этот так называемый ветеран труда на самом деле ветераном может называться только номинально. Звание у него такое есть, а заслуг соответствующих – нет. Потом надо было поделиться, как я накануне вдрызг разругался с начальником, которому ветеран как раз и стучал на коллег. И как этот самый Геннадий Данилович, уважаемый человек, пытаясь от меня избавиться, украл у другого рабочего золото и подложил мне в тумбочку.

Я говорил и говорил, и можно было заметить, как меняется лицо журналиста.

– Во как, оказывается, бывает! – изумился он и и растёр тыльной стороной ладони нос. – Егор, а ты уверен, что это он? Он такой мужик дельный, вроде, обстоятельный. Я бы даже сказал, обаятельный, в каком-то смысле.

Вениамин, наверное, много лет уже работал, прославляя завод, и никак не мог поверить, что тут прячутся такие химеры.

– Потому и обаятельный, что у него язык без костей, и он его из одного места у начальства просто-таки не вытаскивает.

– Откуда? – не сразу догадался мой собеседник.

Ах да, белый воротничок. Пришлось говорить как есть, чуточку грубее и более доходчиво.

– Из жопы начальника.

Главред поперхнулся сигареткой, но кивнул.

– М-да, дела! Ну всё-таки, как ты понял, что это он?

– Он в тот день, когда участковый в цех приходил, куртку порвал, а на руке ссадины остались, а у меня в тумбочке есть такой задир металла – заусенец, что ли. Об него как раз можно зацепиться, – спокойно объяснил я суть одной из главных улик, которые вывели меня на подозреваемого. – Ну и понятно сразу, что на такую подлость способен только стукач со стажем. Всё вовремя сделать и перед коллективом не расколоться, понимаете? А потом, когда я его сегодня щелкнул, он ведь сказал, что я ничего не докажу. Так и сказал, а это что значит? Стало быть, признался, но на словах и только мне. А вообще, я поспрашивал, мужик он с запашком. Рабочих сдает за милу душу, это многие говорят.