– Что ты сделал, сын мой?
– спросил священник.

– Вчера, - сказал Доннеган, - я увидел, как передо мной продефилировала моя жена, и меня это так взволновало, что я схватил ее, сорвал с нее одежду, бросил ее на пол, и мы прямо на месте занялись любовью.

– Это немного необычно, - сказал священник, - но не составляет достаточной причины для отлучения.

– Вы уверены, что не выгоните меня из церкви?

– Конечно, нет.

– Странно, - сказал Доннеган.
– А из супермаркета нас выгнали!

Время от времени святым разрешалось инкогнито навещать землю. Святая Тереза давно хотела наведаться в Голливуд, но Гавриил, заведующий расписанием, считал, что даже святой не сможет вернуться невредимым из столицы кинематографа.

В конце концов, Святая Тереза его убедила, что с ней не случится ничего плохого, и отбыла на первом же отправляющемся на землю облаке.

Недели превратились в месяцы, и с земли не поступало ни слова, и однажды встревоженный Гавриил позвонил в Лос-Анджелес. Послышались гудки, зазвонил телефон, и, в конце концов, голос сказал:

– Терри слушает - кто это? Габби, детка! Какой ты душка, что позвонил!

Среди немцев Берлин считается самим воплощением прусской грубости и эффективности, тогда как Вена - олицетворение австрийского обаяния и разгильдяйства. Есть одна история о берлинце, который приехал в Вену, заблудился, и ему понадобилось спросить дорогу. Что сделал берлинец? Он схватил за лацкан пиджака первого же попавшегося венца и рявкнул:

– Где тут почта?

Вздрогнув, венец старательно высвобождает лацкан из кулака берлинца, приглаживает его и изрекает в изысканной манере:

– Сэр, разве не было бы деликатнее с вашей стороны, если бы вы подошли ко мне и вежливо сказали: "Сэр, не известно ли вам случайно, где расположено почтовое отделение? Не могли бы вы уделить пару минут и указать мне дорогу к нему?"

Берлинец в изумлении воззрился на него, проворчал:

– Лучше уж заблудиться!
– и зашагал прочь.

Тот же самый венец в том же году оказался в Берлине, и вышло так, что на этот раз ему пришлось искать то же самое почтовое отделение. Подойдя к берлинцу, он вежливо говорит:

– Сэр, не известно ли вам случайно, где расположено почтовое отделение? Не могли бы вы уделить пару минут и указать мне дорогу к нему?

Со скоростью автомата берлинец выпаливает:

– Вдоль фасада два квартала вперед, резко направо и один квартал вперед, перейти дорогу, пол-оборота на право, перейти железнодорожное полотно, мимо доски объявлений, в холл почтового отделения.

Венец, более озадаченный, чем просветленный, тем не менее, бормочет:

– Тысяча благодарностей, любезный господин.

Берлинец в ярости хватает его за лацкан пиджака и кричит:

– К черту благодарности, повторите инструкции!

Мулла Насреддин однажды сказал мне:

– Я целый месяц откладывал этот черный день, но на этот раз мне придется пойти.

– В полицию или к зубному врачу?
– спросил я.

– Ни то, ни другое, - ответил он.
– Я женюсь.

Финкельштейн получил огромный выигрыш на скачках, и Московичу, естественно, стало завидно.

– Как тебе это удалось, Финкельштейн?
– потребовал он.

– Просто, - сказал Финкельштейн.
– Мне приснился сон.

– Сон?

– Да. Я решил сделать тройную ставку, но не был уверен насчет лошади. Вдруг ночью перед скачками мне приснился ангел. Он явился в головах моей кровати и сказал:

– Благослови тебя Бог, Финкельштейн, семь раз семь благословений.

Проснувшись, я осознал, что семью семь будет как раз сорок восемь, и что имя номера сорок восьмого - Небесный Сон. И я сделал третью ставку на Небесный Сон и выгреб все подчистую.

Москович сказал:

– Но, Финкельштейн! Семью семь будет сорок девять!

– Ну вот, ты и будь математиком, - сказал Финкельштейн.

Один человек сидел со своим другом в кафетерии и пил чай. Некоторое время он изучающее разглядывал свою чашку, затем со вздохом сказал:

– Ах, мой друг, жизнь похожа на чашку чая.

Подумав над этим немного, друг ответил:

– Но почему? Почему жизнь похожа на чашку чая?

– Откуда мне знать? Я что, философ?